Dominator.

Stigma – клеймо. Может носить не только физический, но и психологический характер. * Полгода весь двор Замка Торн содрогался от ужаса. За это время Король отправил на плаху всю верхушку своей челяди, лично отобрав на освободившиеся места самых работящих и честных слуг. В результате, наполненная благостью обитель монарха сияла чистотой, столица в страхе дрожала, спешно выстраивая корабли, а работа в деревнях кипела с утра до ночи. Королевская челядь тихо напивалась перед сном, поутру благоухая мытыми телами и запахом духов, собственноручно наносимым на их шеи сенешалем. Кони лоснились, собаки худели под присмотром псарей, чтобы застать весеннюю охоту во всеоружии. Только один человек в королевстве задыхался от бездействия – Эрих Торн. Он презрел свои помыслы. Он возненавидел мерзость, в которую окунулся. Подобное падение было настолько несовместимым с положением монарха, что ни одна живая душа не должна была узнать о нем. Эрих не желал жаждать жалкого шута. Никакая красота не пробьётся в душу владыки, ничто не пробудит его чувства – их заведомо нет в холодном, расчётливом уме. Какой–то рыжий раб! Слабоумный калека, который только недавно растерял прыщи и отрастил волосы: эка невидаль! Убогий, но наглый. Уничтоженный, но сопротивляющийся. Слабый, но сильный. Безумный, но умелый. Желанный. Властелин хотел забрать его тело себе в единоличное пользование. Он позабыл о собственной душе. Он не стремился вступать в схватку со Вседержителем, состязаться с ним в умении властвовать. Монарх боялся такой войны и надеялся, что Господь простит его, увидев конечную цель земного Короля. Эрих жаждал единственного, что не имел доныне, невозможного из-за своей жестокости: любви. И решил добиться её тем способом, которым владел в совершенстве. * Ночь распахнула вязкие объятья навстречу крадущемуся по мрамору Королю, уподобившемуся подлому вору. Его плоть охватывало пламя, согревавшее воздух вокруг пунцового плаща, прикрытого меховой мантией и накинутого на голое тело. Мужчина проник в опочивальню шута, ранее принадлежавшую фавориту. Дверь закрылась, отрезая весь мир от предстоящего действа. Анри сохранил детскую тонкость и беззащитность, резко вытянувшись вверх. Юноше минуло четырнадцать с половиной лет. Но эта маленькая половинка года решила всё. В ту ночь, когда к мальчику прикоснулся Эрих, разум маленького шута очнулся ото сна. Анри ни слова не произнёс с тех пор, чтобы не выдавать свои мысли. Музыкант постигал происходящее. И сейчас на его невинном, незапятнанном челе пролегли скорбные морщинки. Даже во сне шут осознавал опасность, беспрестанно угрожающую ему. Он знал, что проделывает Эрих с мальчиками, и не собирался позволять портить себя грязному ублюдку. Эрих скинул длинный покров из меха чёрной лисы на пол возле кровати шута. Король мягко опустился на него, склоняясь над спящим Анри, вглядываясь в юношу. Откуда взялись эти горестные, тяжёлые вздохи, время от времени прерывающие тихое дыхание? Властелин точно знал, откуда: только сознание умеет страдать, а это значит, что шут не безумец. Он боялся монарха, не желал, чтобы мужчина трогал его тело. Но ребёнок не ведал искушения, ни разу не испытывал запретных ласк. Торн подарит чудесному творению такую нежность, которой не видел сам Господь, бесконечно взирающий сверху на порождения своего всемогущества. Король как можно осторожнее потянул краешек покрывала, постепенно стягивая его с мальчика в сторону. Анри лежал на животе, подсунув руки под подушку и согнув одну ногу, из-за чего тонкая хлопковая сорочка задралась, приоткрыв гладкое бедро. Каскад длинных янтарных волос разлился по серым холстам, накрывающим ложе. Эрих погрузил в них пальцы, жадно впитывая прохладную шелковистость, протягивая руку сквозь водопад, собирая на неё свежий травянистый запах. Он с наслаждением вдохнул аромат Анри, закрывая глаза. Вот они, совершенные духи, так разнящиеся с вонью его челяди, окутавшей весь замок и заставляющей монарха задыхаться. Сердце заглушило звуком своего биения любые сторонние шумы, подхватывая ритм спящего дыхания. Эриху казалось, что в его голове заиграла небесная музыка, впервые услышанная человеком с дозволения Бога. И Торну подвластно руководить исполнителями, создавая на ходу ноты. Невозможно отказаться. Владыка объял взглядом раба. Мальчишка прятал во сне тонкие кисти рук, защищая их даже от дуновения ветерка. Гибкая спина прогнулась, натягивая хлопок, пропускавший томное тепло. Гладкий рельеф простирался до подножия идеально круглого холма, беззастенчиво венчавшего пейзаж. Крепкое, но мягкое бедро пологим склоном манило путника достигнуть неприступной вершины и покорить её. И Эрих Торн откликнулся на зов. Он накрыл горячей, сильной ладонью прохладную тропу и скользнул по ней вверх. Медленное восхождение привело пальцы на пушистое полушарие, безупречно ложившееся в ладонь. Эрих погладил попку Анри, постепенно проникая между ягодицами и, наконец, прикоснулся подушечками пальцев к девственному анусу шута. Маленькая и сухая дырочка была крепко зажата. Мужчина подвинулся ближе, дотягиваясь второй рукой до поджарых ягодиц, и раздвинул половинки себе навстречу. В следующее мгновенье он дотронулся до запертого прохода языком. Юноша передёрнулся всем телом, возвращаясь в реальность и понимая, что происходит. Он вывернулся из-под монарха, отполз и, поворачиваясь к врагу лицом, присел на колени, чтобы прикрыть оберегаемое сокровище. Шут схватил подушку, удерживая её на груди одной рукой и закрываясь от мужеложства, настороженно следя за каждым движением хищника. Вторая рука слепо шарила вокруг, пытаясь найти подходящее оружие, чтобы вновь нанести удар нападающему мерзавцу. Но Эрих, не собиравшийся на этот раз отступать, не дал Анри такой возможности, одним рывком подбрасывая себя на кровать раба и хватая его руками. Он швырнул подушку в сторону, подминая под себя добытый трофей, одной рукой удерживая оба запястья, чтобы другой тут же начать рвать в клочья сорочку шута. Эрих впился в целомудренные уста, зажимая их зубами, чтобы зверёныш не мог укусить своего господина. Мальчик принялся изо всех сил лягаться, пытаясь выкрутиться из-под лавины нещадных прикосновений, накрывающей его с головой. Король некоторое время продолжал борьбу, пока не почувствовал, что так он добровольно своего не добьётся. Этот раб слишком боится его, обида за мать до сих пор не прошла. Поэтому владыка прекратил нападение, отстраняя торс от юноши, но продолжая удерживать руки жертвы. Мальчик рвано дышал, восполняя нехватку воздуха, и Эрих, пользуясь паузой в страстном танце, сказал: - Прекрати сопротивляться, Анри! Ты даже не понимаешь, что я собираюсь сделать для тебя! Я окутаю тебя ласками, осыплю любыми дарами и почестями, возведу в фавориты. Я больше всего желаю добиться твоей любви и сделаю всё, что ты скажешь. Только скажи! Шут поражённо распахнул зелёные кошачьи глаза, уставившись на повелителя снизу вверх. Он прекратил биться и брыкаться, замирая всем телом. Возмущённое лицо постепенно менялось, брови хмурились, и искусанные губы ещё крепче сжались в ответ Королю. Эрих чуть не ослеп от того, что увидел. Этот зверёныш не только умён, он всё ещё не сломлен! Раз так, властелин напомнит щенку, что такое страх! - Уступи мне по-хорошему, раб, иначе я повторю свою злую шутку для тебя ещё раз! Ты разве успел позабыть, как я убил твою мать? Что, понравилось жрать под столом рядом с собаками? Ты не знаешь, что такое боль тела, но отказываешься от великодушно предлагаемого удовольствия? Посмотри на меня взрослым взглядом и, как следует на этот раз, оцени мою силу. А потом сравни с собой, смерд, и ответь: ты согласен отдать мне себя целиком? Анри покоробился всем своим естеством, негодование накрыло его багряной волной, подкатывая изнутри и затмевая пылающую бархатом в лунном свете накидку Короля, застилая весь мир. Он так долго был лишён каких-либо чувств, что огромная душевная пустота вместила в себя это ощущение и превратила его в чистейшую ненависть. Юноша напрягся каждой частицей своего тела, изо всех сил потянулся к Эриху губами и смачно плюнул в ненавистные ледяные глаза. * Монастырь бенедиктинцев был окружён каменной стеной, за которую запрещалось выходить без разрешения аббата. Но Клеменсу не хотелось покидать святую землю. Он нашёл себе братьев в общине, отдавшейся Богу и подчиняющейся уставу Господа. Эта квадратная крепость была похожа на маленький город, где нет ни одного порока. Монахи растили сад, обрабатывали огород, выращивали целебные травы, выменивали зерно. Хлебный амбар хранил несметные запасы пшеницы, не поместившейся на складах, поставляя муку в пекарню. Кухня исправно кормила бенедиктинцев, собирающихся в трапезной трижды за день. Хлев изобиловал скотом, конюшни – табуном породистых лошадей. Здесь каждый был занят работой, отдыхая лишь при молитве. Орден полностью организовал свой быт, даже отхожее место было устроено далеко от общей спальни, чтобы не доставлять в неё смрад. В монастыре была своя больница, где лечили телесные раны. Из неё по переходу можно было попасть в тёплую комнату, где в лютые морозы привыкшие к холоду братья собирались, дабы погреться у железного шара, наполненного горящим деревом. Комната присоединялась к парильне, которую иногда разрешали посещать. Скромный запас одежды стирали в прачечной, вывешивая просохнуть во двор. К испытанию холодом в монастыре добавили лишь стремление братии к умерщвлению плоти. И Клеменс стремился изо всех сил. Все бенедиктинцы слыли воинством Христовым, подчиняющимся только аббату, спрашивающим у него разрешения на любые свои действия. Но юноша являлся послушником, мирянином, живущим в монастыре и ведущим монашеский образ жизни, поэтому его наставником был Болдер. Раньше Клеменс спал в общем дормитории на грубой циновке, дрожа в начале осени от холода под тонким пледом для ног и слушая стройный храп своих соседей. Но после признания в страшном грехе великий праведник, живущий в отдельной келье, взял над ним опеку, и юноша переселился под крыло Ангела-Спасителя, позволившего ему всю зиму греться на узкой кровати о сильное плечо, постигая сладкую боль искупления. Сейчас Клеменс очень спешил, поэтому двигался перебежками, как и все стесняясь звука своих шагов и прижимаясь к стенам переходов длинных галерей, окружавших центральный двор с колодцем и Крестом. Все монахи собрались в Храме и выслушивали capitulum из устава, обсуждая вопросы и принимая решения. Но почти девятнадцатилетний брат опаздывал, так как очень долго не мог прийти в себя после утреннего урока, преподнесённого ему Болдером. И сейчас не получалось добраться быстрее, ведь тело под грубой рясой вспыхивало болью при каждом движении. Как понял Клеменс, множество хлопковых верёвок, хитро опутывавших его и натиравших свежие раны, в которых парень обнаружил себя, приходя в сознание, подарил ему Болдер. А значит, их нельзя снимать. * В этот миг ни ангелы, ни демоны не решились заглянуть в бойницу окна, чтобы не обжечься о заливающее комнату неистовство чувств. Два человека замерли, уподобившись статуям на ложе, светлым пятном выделяющемся во мраке комнаты. Мир в этом месте остановился. Нарисованные на панелях твари зажмурили глаза, пугаясь происходящего. Ни одна свеча не дрогнула огоньком, не вздохнула дымком, затевая воздушный танец. Здесь шла война между глупостью и справедливостью. Власть, как всегда, первая нанесла свой удар, предоставив ненависти единственную возможность: обороняться. Эрих сорвал с себя алую ткань, накрывая ею голову мальчика, перетягивая на шее. Жертва забилась, пытаясь слабыми руками оттолкнуть мощное тело, достать острым коленом до беззащитного паха мужчины. Властелин с силой пережал глотку раба, переворачивая брыкающегося Анри на живот, раздвигая коленями ноги. Он вцепился в поджарые ягодицы свободной рукой, терзая их и притягивая к своему уже давно готовому ринуться на таран орудию. Розовый вход наконец стал доступен, и Торн без промедления ударил по нему, ломая преграду и проникая внутрь желанной цитадели. Анри задыхался от страшного давления на горло, погружающего сознание во мрак. Поганый тиран опять пленил его, заточил в свою тюрьму. Внезапно юноша увидел то, что скрывала темнота. Это было остывшее тело убитой матери, лежавшее перед ним грудой тряпья. В тот же миг в его нутро ворвалась невыносимая боль, заставившая позабыть свои запреты и завыть во весь голос. Эрих торжествующе взревел, раздирая податливую плоть мощными толчками, наслаждаясь горячей влагой крови, заливающей его член. Он долбился в шута изо всех сил, вкушая звуки падения непокорного зверёныша, придушенные властной рукой. И только когда победитель, наконец, потрясенно излился, жертва прекратила попытки отбиться. Тонкие руки бессильно упали на кровать, и одна из них плавно соскользнула с покатого края, свесившись вниз и стукнув поломанными ногтями о холодный мрамор. Эрих вышел из порванного ануса и сдёрнул с головы своего личного раба бархат, отбрасывая в сторону. Он перекатил юношу на спину и навис над ним, упираясь обеими руками по бокам от острых ключиц в мятое ложе. Анри безвольно раскинулся под ним, зажмурившись и тихо, горестно рыдая. Широкие дорожки слёз огибали нежные ушки и тонули в прядях рыжих волос. Чёрные кровоподтёки богато украсили прозрачную шейку, полудетский член поджался, пытаясь спрятаться от насильника. Гладкие бёдра приоткрывали внутреннюю сторону, выпачканную в крови. От этого зрелища Торна снова охватил жар, и он бросился вылизывать и покусывать молодые плечи, устремляясь в покорившуюся крепость пробудившимся орудием. Анри пытался отбиваться, рыдая ещё громче и без конца выкрикивая срывающимся голосом: - Нет!.. Нет!.. Нет… не… Властитель впился в его губы, проникая одновременно в оба входа, и начал синхронно вводить в юношу член и язык. Он двигался бесконечно долго, уже не замечая, как руки Анри упали на кровать, а слёзы высохли. Эрих оторвался от этого счастья только для того, чтобы испытать оргазм. Он закинул голову назад, отбрасывая тяжёлое золото волос за спину, и протяжно закричал. Когда разум вернулся к Торну, монарх приблизил лицо к шуту. Белые королевские локоны накрыли огненные шелка длинных, спутанных волос, и Эрих увидел ничего не выражающее лицо Бога, пристально смотрящее на него из глубины изумрудных источников распахнутых глаз. Покрытые коростой губы приоткрылись, издавая хрип, и пересохшие уста прошептали ему: - Я... ты... содомит!