Dominator.

Switch – человек, который в разное время, с разными или даже с одним и тем же партнёром (в случае высокого умения), выполняет как доминирующую, так и подчиняющуюся роль. * Семнадцатилетняя Адельгейда рыдала, стоя на коленях в соборе Санта Мария Матриколаре в Вероне. Сегодня в третьем часу она похоронила своего новорожденного сына. Прекрасная девушка, похожая на Деву Марию, не могла успокоиться. Если и был в этом мире человек, более несчастный, чем она – ей это неведомо. В пятнадцать лет Евпраксия, ставшая Пракседис, приняла католичество, и её нарекли Адельгейдой навсегда. Девственницей она отправилась в Северную Марку и взошла на престол как маркграфиня Штаде. Русской княгине Лотарь Удо IV показался весьма привлекательным, особенно после трёх лет скучной, однообразной жизни в Кведлинбургском монастыре. Прельщенный юностью и воспитанностью княжны, отличающейся умом от его придворных дам, маркграф воспылал. Он бросился исполнять супружеский долг, заливая в источник потомства своё семя. Русь в это время заливала в его часть Священной Римской Империи свои товары по морскому торговому пути. Но хитрый Удо желал другого изначально. Он хотел привлечь Русь в союзники в борьбе с римским папой, Урбаном II, и могущественной маркграфиней тосканской Матильдой. Как только член Удо впервые проскользнул в тело русской княжны, интриган выслал в Киев извещение о браке и выразил надежду на взаимопонимание. Он боялся церкви, захватывающей мир, но не успевшей начать свирепствовать на Руси. Однако цель не была достигнута: Византия прервала взаимоотношения с Германией. Её император Иоанн II Продром, стремившийся удержать Русь в сфере своего влияния, дал понять князю Всеволоду Ярославичу, что брак Евпраксии не поддерживает. Киев отказался вступать в союз с Северной Маркой. Юная маркграфиня оказалась в непростом положении. Она не успела понести потомство за столь короткий срок, не смогла закрепиться как соправительница Северной Марки. И свирепый Удо лишил её возможности не только решать что-либо самостоятельно, но и узнать о родных, о сестрах, оставшихся в Киеве. Да и муж, оказалось, имел необузданный характер, и был склонен истязать людей. Уже через полгода маркграф принялся бить бездетную жену, которая в силу своего воспитания начала давать ему отпор. Тогда взбешённый владыка открыл Адельгейде свою правду. Оказалось, Лотарь Удо IV боялся христианства, так как принадлежал к секте сатанистов-николаитов, тайные мессы которой сопровождались развратными действиями. О безнравственности германского маркграфа многим было известно задолго до его брака с Евпраксией. Девушка ужаснулась и решила вернуться в монастырь. Тогда Удо с головой окунулся в жестокие издевательства над женой. Он держал её собственными руками в то время, когда другие сектанты насиловали женщину. Он втянул в кровосмесительные отношения собственную сестру, монашку, воспитавшую за три года в русской княжне католичку. И Русь ударила по Германии. В мире Адельгейды обнародование подробностей насилия над запретными частями тела ложилось позором не столько на насильника, сколько на его жертву. Публичное выступление жены против мужа приравнивалось к самоубийству – церковь не прощала этот грех, и люди уничтожали нечестивицу. Но Евпраксия обладала незаурядным мужеством и написала подробное письмо папе римскому, дабы сказать своё слово Христу без малоумных посредников. И наместник Бога на земле ответил ей, вызывая в Рим. Малосильный Удо не смог обуздать Русь, и Адельгейда предстала на суде. Она всё подробно рассказала Урбану II про извращенца. И Бог устами папы римского впервые за времена существования людей изрёк: - Освобождена от всякого наказания. Ибо к греху, в котором она покаялась добровольно и публично, её принуждали тяжелейшим насилием. Это был сокрушительный удар по престижу вассала императора Священной Римской Империи. Освобождённая княжна отправилась жить в Италию, страну, с радостью принявшую её как святую. Именно там она поняла, что беременна от неизвестного сатаниста. Полностью посвятив себя Господу, Адельгейда смирилась и полюбила своё дитя. Но Бог решил окончательно очистить её от греха прелюбодеяния, и мальчик родился мёртвым. И сейчас она рыдала, не умея принять это чудо с должной благодарностью. * Монахи подкрадывались к заветной двери, пребывая при этом в полном ужасе. Чёрные рясы были неразличимы в темноте. Братья прятали грязные лица под капюшонами и старались не производить ни звука при ходьбе. Болдер и Клеменс, сладкоголосая парочка, запретили им приближаться к своей келье по ночам, но любопытство пересиливало страх святых людей. Уже два года Болдер не истязал себя прилюдно. В ту судьбоносную ночь лекарь так и не понял, что произошло на самом деле, ведь старому монаху и в голову не могла прийти содомия, и врачеватель не удосужился заглянуть Болдеру в штаны. Раны на спине и руках потерявшего сознание мученика и так были совершенно очевидны. Как и то, что Клеменс достиг вершин в умении очищать тело от греха, и мог теперь искупить вину Болдера в любой момент. Первое время бенедиктинцы не знали, куда себя деть, когда наставник и его ученик отказались показывать братьям свои представления. А потом обнаружилось, что отчаянные вопли доносятся из кельи страстотерпцев как по расписанию, раз в три дня. И теперь подслушать их непременно сбегались все жители монастыря. Ведь после каждого бичевания оставался шанс заглянуть в обитель великих мучеников, дабы увидеть, до чего довели мужчин их ужасные испытания. * Болдер и Клеменс кружили по комнате в страстном танце. Мужчины задыхались от чувств, но не произносили ни звука. Настало время вступить в очередную схватку за то, по чьим правилам они будут дальше жить. Два года продолжалась непримиримая война похоти со святостью, но за это время никто из них не приблизился к победе ни на шаг. Мужчинам нравилось сражаться бесконечно. Единственное правило, о котором они сумели договориться, – затевать бои только один раз в три дня, дабы не поубивать друг друга. Болдер замер, и Клеменс остановился напротив. Обнажённый монах был покрыт шрамами с ног до головы. Его гигантский член, направленный на грешника, давно стоял и был готов к атаке. Могучий мужчина, державший в руке непонятный предмет, завёрнутый в грубую ткань, процедил сквозь зубы: - Я принёс тебе подарок, Дьявол! Ты усмиришь свою плоть на этот раз, и сделаешь это в любом случае! Тебе нужно только выбрать: я надену это на тебя, или ты сделаешь угодное Богу сам! И Болдер швырнул к ногам Клеменса свёрток. Ткань развернулась на лету, и из неё выпал железный предмет непонятного свойства. Послушник, тоже голый, но покрытый не шрамами, а россыпью разнообразных синяков, брезгливо отпихнул от себя железку ногой. Красавец ухмыльнулся и спросил: - Что за очередную извращённую гадость ты мне подсовываешь, чтобы спастись в глазах неведомого тебе Бога? Удар достиг цели, и Болдер закричал: - Это – пояс целомудрия! Я сам придумал его для тебя! И ты наденешь его на свой похотливый орган!!! Клеменс захохотал: - Из какого ада ты вынул эту дрянь, пропащий? Лучше надень её на себя, ведь сегодня только мой член будет нам нужен! И мирянин изогнулся всем телом вперёд, глядя на монаха томными глазами, чуть прикрытыми длинными ресницами. А потом медленно и протяжно лизнул свою ладонь и начал гладить ею не менее крепкий, чем у Болдера, член. Праведник зарычал и воскликнул: - Я заказал эту «дрянь» у самого лучшего кузнеца! Я отдал за неё все свои сбережения! Я четыре месяца ждал, когда он выполнит заказ! И ты, проклятый развратник, наденешь её! Клеменс нагло ухмыльнулся и, смачно сплюнув прямо в центр странной железки, валяющейся на полу, произнёс: - Забери свою игрушку обратно, сладкий святоша, и подставляй мне разработанный зад! Болдер взревел и кинулся на Клеменса. Они рухнули на пол, и монах вцепился в шею грешника обеими руками. Хрипящий содомит дотянулся до искусного изделия кузнеца и врезал им по спине нападавшего изо всех сил. Кровь брызнула фонтаном, и Болдер подмял под себя не такого сильного, как он сам, Клеменса, после чего отнял у грешника пояс и сел на побеждённого сверху. Послушник брыкался изо всех сил, но наставник надел на него хитрое устройство и отскочил в сторону. Когда пояс сковал Клеменса, он прекратил отбиваться и приподнялся на локтях, чтобы разглядеть диковину. Его бёдра опутал мягкий кожаный ремешок, проходивший через промежность, к которому крепилось сверкающее металлом устройство. Оно крепко обхватывало восставший член, запирая его в доспехах. Доступными оставались лишь анус и головка, чтобы носитель бесподобного украшения мог с лёгкостью опорожняться. Клеменс в восторге поднял взгляд на стоящего перед ним Болдера. Монах, любовавшийся результатом своего замысла, содрогался от желания, его ствол начал сочиться влагой от представшей перед ним картины. Грешник рассмеялся и изрёк: - Да ты – ревнивец! Боишься, что кто-нибудь из твоих братьев возжелает подставить свою дырку, только узрев мой прекрасный член? Думаешь, что с такой амуницией они испугаются разорваться пополам? Болдер залился краской от гнева, а Клеменс расхохотался ему в лицо: - Да эти насекомые так и лезут сюда каждый раз, когда мы затеваем свои игры! Они просто мечтают оказаться на твоём месте! И те, кто не желает принять меня, жаждут обратного: чтобы я им отдался! Поверь мне, я сделаю это прямо сейчас, если ты не возьмёшь меня сам, мой Ангел! И прекрасный Клеменс откинулся на спину, широко раздвигая ноги и начиная гладить головку своего орудия, мокрую от желания. Болдер зарычал и кинулся на него, вгоняя с разбега огромный член как можно глубже в сладкую попку. Искуситель закричал, обхватывая его руками, раздирая ногтями раны на спине. Мученик взвыл, и грешник переместил руки на крепкую задницу, отчаянно подскакивающую вверх-вниз, оставляя глубокие рваные полосы на упругой коже. И монах откликнулся оглушительным рёвом и не менее оглушительным оргазмом одновременно. Клеменс разочарованно вздохнул, не выпуская добытого с неба Ангела из своих рук, и попросил: - Не останавливайся, наставник, продолжай свой божественный труд! Я уже чувствую, как ты изгоняешь из меня ещё одного демона! Спаси пропащую душу, и Господь отблагодарит нас обоих любовью! И счастливый Болдер не стал выскальзывать из неудовлетворённого парня, который начал стонать ещё громче. Когда член праведника опять встал, грешник выпустил из своих рук ягодицы залетевшего на его огонёк экзорциста. Одержимый бесами обхватил одной рукой доступные части своего члена и принялся их ласкать. От вида пальцев, проникающих под металл пояса верности, Болдер закричал и излился. Его стоны превратились в сладострастные рыдания, и нежный Клеменс выстрелил семенем в мужчину. Два неистовых крика раскололи монастырь напополам, и насекомые начали в ужасе разбегаться по углам содрогающейся обители. Бенедиктинцы захлопывали двери разных комнат в единственном желании – уединиться, дабы искупить побыстрее собственный грех. * Болдер и Клеменс лежали на узкой кровати, с нежностью обнимая друг друга. Послушник аккуратно смазывал раны наставника целебной мазью, испускающей свежий, мятный аромат. Но лицо великого праведника всё больше хмурилось, и грешник настороженно спросил: - Что тебя угнетает, возлюбленный Господа? Мужчина повернул прекрасный лик к избавившемуся от очередного беса человеку и тяжело вздохнул. В этот миг взгляд монаха зацепился за заманчиво поблёскивающий пояс верности, выглядывавший из-под задранной невзначай рубашки. Рельефная рука провела по гибкому стану и остановилась на металле, остужая об него свой жар. Чистейшие, непорочные глаза распахнулись навстречу ласковому Клеменсу, и Болдер пояснил: - Я полностью отдал себя Богу. Мне тесны эти стены, кишащие грязными тварями. Мои братья… Они никогда не постигнут истину, не сравняются со мной в непорочности. Я услышал глас Господа, призывающий двинуться странствовать. Иисус возложил на меня миссию просвещать людей, но я не знаю, куда идти и не умею выжить вне этих стен. Клеменс задумался, закусывая молодыми зубами свою губку, и решил: - Мы пойдём в Замок Торн. Я провёл здесь пять лет, и теперь готов вернуться домой. А вместе, мой Ангел-Спаситель, мы сможем изгнать настоящего Дьявола из Короля, одержимого мужеложством! * Двадцативосьмилетний Эрих восседал на троне. Неизменно возлюбленный багряный бархат одежд был украшен россыпью алмазов. Золотой скипетр и новая, скромная корона довершали наряд. Длина блестящих волос почти достигала груди. Монарх не отращивал бороду, демонстрируя всем упрямый подбородок. Ледяное лицо, пересечённое шрамом, излучало жестокость. Властелин вершил правосудие. Череда немыслимых злодеев проходила перед ним в течение всего дня, и он устал от этих морд. Но Король понимал, почему обязан нести этот крест. С подобными отродьями не смогут справиться обычные люди. Судить их должен жестокий властелин. Как бы простые, трудолюбивые крестьяне в своих деревнях осилили понять и рассудить подобное? Даже магистрат, собранный из великих умов отцов его столицы, не способен трезво решить участь страшных безбожников. И Эрих Торн приговаривал преступников к заслуженной каре, не дрогнув своим каменным сердцем. Ближе к вечеру владыка еле удерживал себя в руках, дабы не сойти с трона и не начать убивать отрыжку Господа своими собственными руками. И Эрих решил, что нужно срочно принять полное омовение своего испачканного человеческой грязью тела. Когда последний подсудимый покинул тронный зал, монарх облегчённо вздохнул, собираясь встать. Но прежде подозвал сенешаля, махнув рукой, и велел: - Желаю отмыться в горячей воде. Старый шаркун зашелестел кожаными туфлями по полу, пятясь назад в глубоком поклоне. Эрих собрался проводить его взглядом, но оттопыренное заднее место застыло в пространстве и прекратило свой путь. Владыка удивлённо приподнял свои брови и спросил: - Говори! Сенешаль раболепно вывернулся всем телом, пытаясь изобразить извинения, и известил: - Ваше Величество! В Замок Торн вернулся Клеменс. Раздался звон, и Эрих дёрнул за цепь: не шевелись! Как только восстановилась тишина, господин спросил: - Поумнел? Сенешаль рухнул на колени, и Эриху показалось, будто с потолка сбросили мешок, набитый пылью и воняющий ветошью. Тюфяк раскрыл свой дряблый рот и запричитал: - Мне неведомо, повелитель! Но он пришёл не один, а с пожилым монахом дьявольской красоты. Он сказал, что это – его наставник, и они желают видеть Вас! Цепь опять издала звук, и Эрих намотал её на сильную руку, подтягивая к своему лицу ошейник. Задыхающийся восемнадцатилетний Анри, вцепившийся руками в оковы, приблизился к лику властелина, пронзившего его жестоким взглядом, и замер. Удовлетворённый Торн, не отпуская заветные узы, повелел сразу и шуту, и сенешалю: - Сейчас – отдых. К первому часу приму здесь. Старик метнулся к выходу из зала, Анри покорно встал и пошёл к двери, предназначенной для Короля, и Эрих двинулся за ним, всё так же не выпуская поводок из рук.