Dominator.

Discipline – ограничение поведения подчиняющегося партнёра за счёт соблюдения правил, устанавливаемых подчиняющим партнёром. * Анри сидел возле окна, в которое были вставлены все цветные стёкла, составляющие витраж. Бессменный табурет из грубых деревянных брусьев этой зимой покрыла овечья шкура, крепко привязанная к ножкам. Всю красную комнату утеплили, и она заиграла совершенно иной расцветкой. Алые панели на стенах скрылись под рыжими медвежьими шкурами, лишёнными морд. Шут не любил мёртвые напоминания о животных и птицах, он считал, что всё это – трупы, вовремя не захороненные в земле, как заведено. Поэтому даже витраж с изображением лика Господнего сменили в эту зиму. Теперь в рамке шутовского окна красовалось чёрное и красное стекло, в центре которого оставили большой хрустальный овал кристальной прозрачности. По обе стороны от него стекольщик соорудил два ангельских крыла, наделённых божественным величием. Анри полюбил стоять напротив прозрачного стекла потому, что за морозными узорами с улицы просматривались удивительные картины. Там кипела настоящая жизнь: по крутым снежным сугробам скользили сани с челядью, запряжённые фыркающими клубами горячего дыхания лошадьми, нарушавшими своим мельканьем зимнюю красоту и неприкосновенность. Там редкие замёрзшие грачи чёрными телами и скрипящими криками пересекали просторы, но не умели перекричать вьюгу и снежную зыбь. Анри отодвинул арфу подальше от окна, чтобы свободно проникать за неё в своих тёплых одеждах, подолгу наблюдая за пургой из надёжного плена своей колыбели в кровавой комнате Замка Торн. Зима подходила к концу, приближая с каждым днём рождение наследника Эриха из чрева несчастной Адельгейды. Она уже давно бы покончила с собой, так как такую сонму грехов просто не в силах была носить на своих плечах. Она была грешна в похоти с ужасным человеком, заставившим её сознаться в связи с сатанистами. Но дитя под сердцем не позволяло Королеве оказаться наедине самой с собой ни на минуту. Стража исправно несла свою службу. Анри же тем временем всё реже садился играть за чудесный инструмент, заранее зная, что его пальцы сумеют извлечь из него лишь грустную колыбельную, бесконечно выдумывавшуюся самим музыкантом. Однако сейчас раздался слабый голос: - Анри, пожалуйста, сыграй мне о счастье… Девятнадцатилетний юноша выскользнул из-за арфы, покидая обзорное окно, и сел за инструмент. Он замер, вглядываясь в пространство перед собой. О счастье? Когда же он был счастлив? Когда мама была ещё жива – не было шута, не существовало музыканта Анри на этом свете. Но были такие моменты в его жизни, хоть мало, но всё же были, и Анри победно взметнул ладони к струнам, ударяя по ним. Ровный гул залил пространство, и по нему побежали искорки звуков, пронзающих насквозь сонные тела, выжигающие изнутри нервы двоих людей, находящихся в комнате. Шут всё резче и веселее заводил свою мелодию, с каждым разом чаще обрывая её на одной и той же ноте: «Ненавижу!» Он с ликованием отбросил за спину огненные волосы, выпуская их из воротника до пояса, покрывая рыжей волной чёрную песцовую накидку. Крепкие запястья за эту зиму опутали браслеты тончайшей выделки, с множеством колокольчиков, лепесточков и птичек, работы золотых дел мастера. Они бились о струны, отскакивая и позвякивая о них, музыка получалась всё веселее и многообещающе, когда Анри вдруг услышал всхлип… Шут замер и обернулся. На его ложе, застеленном пепельно-красными мехами лисы, возлегало белое облако. Это была Королева, чьё тело вольно вытянулось поверх кровати шута, и было окутано исключительно светлыми мехами, согревающими будущее дитя и его мать. Жена тирана чувствовала себя в комнате шута в полной неприкосновенности. И, хотя Король переспал с ней лишь трижды, после чего не то что пальцем, но даже взглядом не удостоился устремиться в сторону своей жены, она боялась его, как огня. Хотя уже через три недели после свадьбы, как только стало ясно, что Адельгейда беременна, всё в Замке Торн переменилось. Слуги забегали с радостно – лукавыми лицами, наводя лоск на пыльные углы всего Замка и навешивая многочисленные жаркие шкуры во все возможные места для утепления постройки. В центральном зале стали устраивать хоть и скромные, но всё же ежедневные пиршества, озаряя радостью жадные до угощения морды многочисленных придворных. Эрих вышел в люди, залихватски охотясь и с наслаждением прожигая деньги в ожидании наследника. Единственное дело, которым он перестал интересоваться, были любовные связи, так как Король на тот момент окончательно запутался в собственных вкусах. Адельгейда настолько его боялась, что спала только днём и только в комнате Анри. Первые ночи после трёх памятных соитий Королева оставалась в своих покоях, то и дело ожидая пришествия ужасного насильника по вопросу поругания её тела. Но постепенно обнаружилось, что немытые прелести юной искусницы не интересуют Короля. И его жена переместила время своего бодрствования в церковь, где еженощно её встречали один или оба святых человека. Болдер успокаивал Адельгейду своими светлыми глазами, своими святыми молитвами и речами. Она осознавала, что путь её предопределён перед Богом: родить наследника Торну и покинуть его владения после этого, как можно быстрее, навсегда. Католичка собиралась вернуться в Италию, под защиту папы римского Урбана II. Клеменс самим своим существованием настраивал Королеву на покладистость. Она подозревала, что её муж раньше был склонен к содомии, и понимала, что именно этого юношу терзал Эрих Торн, а затем из фаворитов превратил в монаха, отправив замаливать не свои грехи в этот грязный Храм. Но Король не заметил страстотерпца – Болдера, монаха, в которого невозможно не влюбиться. И Клеменс был вознаграждён, пусть только духовно, но всё же… Так и Адельгейда могла надеяться на любовь к святому, чистому человеку где-нибудь в Италии после того, как разродится… Но для этого оставалось родить. Появления младенца ждали всем Замком Торн. Особенно Болдер и Клеменс – это должно было принести церковный сан во всё разрастающийся несмотря на зиму Храм. Особенно охранники, уставшие наблюдать скучную жизнь Королевы. Особенно Эрих, собственной рукой придушивший Клеменса, остерегая от глупостей заранее. Особенно Адельгейда, спящая под мерный треск брёвен в камине, специально ради неё сооружённом в комнате Анри. Особенно сенешаль, надеющийся на то, что монарх возьмётся за ум и прекратит транжирить деньги. Ждали все, кроме Анри. Ему было плевать до мнимых мук Королевы. Он познал настоящие, адские пытки в исполнении Эриха Торна. А сейчас он прервал свою музыку от сонного, сытого вздоха Адельгейды, и с усталостью принялся дальше её разглядывать. Католичке предсказали мальчика, и она готовилась родить в последний раз, после чего решила даже не пытаться идти на подобное испытание, а также не воспитывать ублюдка Торна. С этими обнадёживающими мыслями томная материнская рука с нежностью огладила округлившийся живот. Русская Княжна, в девичестве бывшая миниатюрной блондинкой, во втором браке располнела и налилась румянцем, источая здоровье всем своим видом. И стон, который слетел с этих причудливо изогнутых губ, был просто вздохом переедания. Анри ошеломлённо воззрился на спящую белокурую диву, на её сонно подрагивающие белёсые ресницы, на яркий, благополучный румянец на щеках… Вот кто не знал истинного насилия! Вот кто за три так называемых «ужасных» ночи получил все блага ненавистного Королевства Торн! Какой - то Клеменс… бывший нелепый кот, старающийся угодить злому псу – вот кто он, и не более того! Только шут видел, что такое настоящее рабство, только Анри хлебал день за днём силу властелина всем своим телом, силу, причинявшую боль предназначавшемуся монарху, словно вещь, человеку. Один музыкант всё это знал, он не только видел свою жизнь, он испытал её сполна! И пусть он никому не желал подобной участи, но и понять этих неженок он никогда не сможет! И Анри ударил по струнам, привнося в мелодию новый смысл. Он ещё не сумел определить настроение этой музыки, но вложил в полёт фантазии на кончиках пальцев весь пожар своего сердца… И дверь приоткрылась, впервые за уже почти пол года, по велению руки Эриха, толкнувшего её навстречу тому, что он услышал, но не поверил своим ушам и решил увидеть собственными глазами, а теперь чуть не ослеп от вопля: «Я не знаю страха!» * Это было немыслимо!!! Опять, бесконечно, беспрепятственно несломленный Анри раз за разом пробуждался ото сна, восстановившись от давления властного Короля и вновь взывая к поединку! Эрих устал, он разочаровался в себе и своих средствах… даже Господь советовал ему остановиться! И он женился, он даже обзавёлся потомством, он сам себе поклялся не входить в заветную дверь, а сейчас переступил порог… для чего? И хотя Торн точно знал, что увидит в сердце своего Замка, он всё равно пережил страшный удар. Он точно знал, кто такая Адельгейда. Это была обычная женщина, маленькая, голубоглазая блондинка, обладающая незаурядным умом и смелостью, и отличающаяся от множества подобных ей красотой и отчаяньем. И, хотя она досталась монарху как порченый товар, хотя он и сорвался на третью ночь выполнения своего долга, он очень сожалел о содеянном насилии. Ведь прошлое Королевы ничуть не умаляло той роли, которую он ей отвёл: родить сына. И всё. И сейчас Торн знал, что она со всей своей женской прозорливостью выбрала в Замке единственное безопасное место для сна – покои Анри. Король сделал всё возможное, дабы наградить обоих людей за былые заслуги перед ним (и собственные грехи) сверх всякой меры. Но оказалось, что он так и не узнал Анри. Пока его разжиревшая жёнушка сладко спала, то и дело всхрапывая и причмокивая последним съеденным пирожным, пока она беззаботно развалилась на кровати шута, этот мерзкий щенок играл победный марш! О своём триумфе над Эрихом! Торн ворвался в кроваво-красную комнату, взметнув соболиной накидкой множество отзывчивых ворсинок с других шкур, в один прыжок достиг источника своего раздражения, внезапно ухватил инструмент обеими руками и изо всех сил резко дёрнул его, роняя вниз. Арфа рухнула на каменный пол и треснула в нескольких местах. Вой струн пронзил пространство и центральный, прозрачный элемент витража лопнул. Анри взвился вверх со своего стула и двумя руками вцепился в края стекла, в немой попытке удержать осыпающиеся осколки на месте. Кровь хлынула из тонких пальцев ручьём. Адельгейда пронзительно завизжала, а замерший Эрих, всем телом вытянувшийся в сторону своего не святого, но окрылённого витражными крыльями и обагрённого жертвенной кровью возлюбленного, увидел, как юноша медленно обернулся к нему. Анри обвёл всё происходящее цепким взглядом и холодным, спокойным голосом приказал мужчине, похожему на разбушевавшийся ураган, на стихию, замершую на мгновенье перед ним: - На колени! Эрих Торн с облегчением упал перед шутом вниз, с невиданным послушанием опираясь руками в пол и свешивая вниз голову. Поражённая Адельгейда тут же прекратила визжать, прытко отползла в самый дальний угол постели и притаилась там, свернувшись калачиком и обнимая руками живот. Монарх очнулся от своего унижения и выпрямился, собираясь подняться, но внезапно остановился, вытягиваясь в струнку, опираясь взглядом в то, что было перед ним. Он даже не чувствовал боли в ногах от ран, образовавшихся от множества рваных струн, разрезавших брюки и кожу Короля сквозь одежду. Эрих мог только видеть Анри. Музыкант оглядел застывшего перед ним владыку, убеждаясь в его неподвижности. Как только их глаза, шарящие друг по другу, встретились и начали тонуть взглядами один в другом, Анри прошептал: - Уходи отсюда и никогда больше не приходи ко мне в комнату. И ни сейчас, ни потом не зови сюда прислугу. Это всё лишнее теперь. И когда оба человека обернулись и пристально посмотрели на неё, жена Короля вдруг поняла, что это сказали не Эриху, это сказали именно ей. Она соскользнула с ещё тёплой постели и постаралась исчезнуть за дверью как можно быстрее и незаметнее. Она побежала прямо в домашних туфлях по снегу в Храм. И Клеменс, взволнованно подхвативший Королеву под руку, пока она очень быстро рассказывала о произошедшем, не заставил её на этот раз молиться. Он сразу же провёл Адельгейду в их общую с Болдером келью, где проснувшийся монах, выслушав её, изрёк: - Мы возведём ещё одну пристройку, самую лучшую из того, что было ранее. Мы выложим её камнем и утеплим её печью. Мы оденем её в дерево и меха. И там Ваше Величество родит своё судьбоносное дитя. Пока же Вы будете жить в своей келье, ибо никогда уже Эрих Торн не тронет Вас. Я сам поговорю с ним. Но и Вы должны знать: Король вернулся в свой личный Ад навсегда. Вашему Величеству не нужно даже затенять свои мысли этой грязью. Я скажу Вам так: Anima Christi, sanctifica me. Corpus Christi, salve me. Sanguis Christi, inebria me. Aqua lateris Christi, lava me. Passio Christi. conforta me. О bone lesu, exaudi me…* * Душа Христа, освяти меня. Тело Христа, спаси меня. Кровь Христа, опьяни меня. Вода Христова, омой меня. Страсти Христовы, укрепите меня. О добрый Иисусе, услышь меня…