Подари мне его

Я видела это во сне: Умирает бумага в огне, Беззащитные письма летят В красно-жёлтый трепещущий ад. Пепел — это для них навсегда Слишком рано выходит звезда — Обгоревшие клочья небес. Ну, а я зачем ещё здесь? Flёur — Пепел

      Серебряная пыль медленно спадала вниз с самого купола башни.       Красиво.       Она преломляла тысячи, миллионы лучиков тусклого, едва различимого света.       Чёрт возьми, как же красиво!       И тьма ненадолго расступилась, чёрная и тяжёлая, под движением этих мельчайших частиц, этих тонких тусклых лучиков света.       Неужели она плачет от этого?       Лежать на холодном полу, разбитом в дребезги, и смотреть вверх, только вверх. Магия струится в воздухе до сих пор, и Гермиона её чувствует всем своим существом.       Как красиво, господи-боже.       Трудно дышать.       Тёплая ладонь закрывает её глаза, опуская веки.       — Неужели это так много, — прошептала она, пока рука не исчезла, — просто желать жить?       — Конечно, нет, Грейнджер.       Она накрывает ладонь своею, удерживая на месте.       — Уходишь?       — Да, мне пора. Меня начнут искать. Побудь здесь, я вернусь за тобой. Никому в голову не придёт залезть в полуразрушенную Астрономическую башню, чтобы искать тебя. Но на всякий случай не двигайся. Всё-таки мантия не спасает от всего.       Тепло совсем недолго. Когда он уходит — Гермионе становится очень-очень холодно.       Может быть, его нет совсем недолго, но ощущается это «недолго» вечностью. Кто бы мог подумать, что прощальный подарок Гарри спасёт ей жизнь? Точно не Гермиона. Гермиона вообще старалась не думать. Она смотрела на падающую пыль с самого купола прямо вниз. Мерцающую, серебряную, переливающуюся в темноте. Как там было? Добро с кулаками? Добро, сражающееся за саму возможность существование в этом мире?       Кажется, ничего подобного и близко не было.       Больно.       Или всё-таки только кажется, что больно. Наоборот, тело совершенно немое и бесчувственное.       Он возвращается, когда Гермиона почти перестаёт видеть. Он так красив в своей чудовищной ледяной близости, в своём опаляющем тепле.       — Обопрись о меня.       И голос такой заносчиво знакомый. Скажи он нечто подобное хотя бы год назад, да что там, хватит и суток, Гермиона была бы счастлива. А тут почти обыденность. И сколько ему ещё её на себе тащить? Где-то сотни миллиардов секунд? Может, проще бросить её здесь — в крови, серебристой пыли, грязи, бесчувственном горе и обречённости? Прямо здесь, на разбитом полу слушать, как каждый камень замка не перестаёт дрожать и со временем падает, падает, падает вниз. Возможно, один из этих камней упадёт ей на голову прямо сверху и лишит возможности продолжения существования?       А впрочем ей всё равно. Жаль будет, если Драко застанут вместе с ней и сдадут Тому Реддлу, клеймя предателем.       А ведь он и, правда, предатель.       С её жизнью и так покончено, но вот с его — нет.       — Гермиона? — о, сколько в этом голосе страха! Не бойся, ты пришёл вовремя. Разве что она совершенно не хочет спасать себя.       Своё имя она так редко слышала, произнесённым этим голосом. Как красиво, очень красиво, трогает за ещё не умершее где-то в глубине.       — Уходи, — Гермиона качает головой, — Драко.       Широкий жест от человека, не принимающего смерти ради собственного спасения.       Он стиснул зубы. О, это выражение лица она часто видела! Злость его весьма и весьма знакома. Вот нежность — это нечто новое и непривычное.       — Это ещё что такое? — ворчливо проговорил он, подхватывая её, поднимая от пола. — Какая ты тяжёлая, — простонал он, оттаскивая её в сторону. — Что ты ешь, Грейнджер? Тебе необходима диета! — он упёрся спиной о колонну. — Грейнджер, мать твою, хватит разводить слюни, — Малфой встряхнул её. — Давай выбираться отсюда.       — Зачем?       — Видишь ли, отсюда всё ещё невозможно аппарировать. Я есть хочу, Грейнджер. И спать хочу тоже. А ещё жить, что немаловажно. И, разумеется, хотелось бы жить с тобой и не видеть твоё искривлённое лицо в кошмарах. Ясно тебе?       — Сон без сновидений тебе в помощь.       Он расцепил руки, и Гермиона рухнула на землю, отбивая себе задницу.       — Ну раз в тебе нашлись силы язвить, — сказал он, потягиваясь, — значит, можешь и на ноги встать, и пойти самостоятельно. Моя спина, чувствую, мне такое напряжение не простит.       — Радикулит замучает.       — Межпозвоночная грыжа поясничного отдела.       — А ты разбираешься, — Гермиона хихикнула, растирая шею.       — Я должен знать, на какие риски иду ради своей невесты.       — Что?       — А что? Впрочем, я ничего не имею против, если ты собираешься остаться в морге там или ещё где, только, Мерлина ради, давай не здесь. Холодно, дымно, жутко, всё ещё опасно. Ну что ты так на меня смотришь? Хочешь отомстить?       — Интересно, как?       — Самоубийством не отомстишь, дорогая. Тем более, подумай сама, английские маги на грани исчезновения, и тебя никто не убьёт, хотя ты и магглорождённая. Они через полгода в очередь выстроятся за тобой.       — Эй, Малфой…       — Заткнись?       — Это бесполезно.       — Я хочу, чтобы ты выжила. Этого хватит. Ну, знаешь, всё-таки он меня спас недавно, да и… я… Даже если не брать святого Поттера в расчёт. Звучит, довольно иронично, тем более после всего — по-дурацки. Мы тут стоим на развалинах Хогвартса, столько друзей и знакомых погибло, да и раненых не меньше, а я тебе тут пытаюсь в любви признаться так, чтобы ты не подумала, что я себя вынуждаю или что-то вроде этого. Знаешь, если бы я попытался раньше, они бы меня не подпустили и близко, да и я бы себя точно к тебе бы не подпустил. Вот только думаю, что Блейз бы сгорел со стыда, увидев это. Знаешь, я и сам сгораю, хотя стыд мне не свойственен. Но что поделать, если оно так и есть? Понимаешь, я давно в тебя влюбился, но мне было нельзя к тебе даже приближаться на пушечный выстрел как нормальный парень к девушке. Вот как чистокровный мудак, тогда да, конечно. Я искренне прошу прощения за всё. Правда. Оно того не стоило. Лучше бы я на тебя вообще не обращал внимания и не трогал.       — Ясно.       — И это всё, что ты скажешь? — его возмущению нет предела.       Гермиона кивнула. Ей говорить вообще не хотелось.       — Вставай давай, — буркнул он, подавая ей снова руку. Гермиона за неё взялась и встала на ноги. — Так вот, понимаешь, то, что я тебя люблю, ни капли не отменяет мои обязанности, как наследника рода. И отец, вероятно, будет от тебя не в восторге, поэтому, я так думаю, когда мы вернёмся домой, сразу поставим отца перед фактом. Он истощён охраной дома, родовые заклятия на крови его изрядно вымотали, да ещё и это сражение… Думаю, он повозражает немного, для приличия покричит, может, заклятья какое-нибудь из своих любимых применит, но ты только стой за моей спиной и молчи, пожалуйста. Пусть орёт только на меня. Мама молча всё примет и не станет вмешиваться. Ей, знаешь, не так уж и важно, на ком я женюсь и женюсь ли вообще. А ты знала, какие слухи обо мне ходили в школе? Они дошли до мамы, и она, конечно, решила выпить со мной чашечку чая, между прочим решив обсудить привлекательность Теодора Нотта. Я, конечно, всё понял и сразу же её разуверил, что нравятся мне исключительно женщины. Девушки. Точнее только одна девушка. Не то чтобы у меня не было девушек до тебя, но, сама понимаешь, если их нет, то о тебе ходят соответствующие слухи. А так как я с тобой не мог встречаться, мне пришлось иметь ненастоящие отношения по договорённости с Пэнси. Думаю, одним вечером по-пьяни она кому-нибудь разболталась, поэтому эти слухи и пошли. Ой, не смотри ты на меня так. Ну, да, слизеринцы пьют, что такого? Нет-нет, лучше смотри на меня или под ноги, а не в ту сторону. Вид удручающий, но я надеюсь, что Хогвартс восстановят. Мы скоро выйдем. Ну что там ещё? Ах, да. У меня большая комната, своя ванная и гардеробная. Если боишься спать одна, можешь спать со мной. Там огромная кровать, я могу спать на ней целую неделю в разных местах, не повторяясь. Уверяю тебя, ты меня не заметишь, но зато если тебе будет страшно, я буду рядом и успокою тебя.       — Заболтаешь.       — Заболтаю тоже. А ты как думала, Грейнджер?