обещание.

      Сережа с детства был хрупким. Он не лез в драки, всегда, казалось, следовал принципу, ударили по щеке — подставь вторую. Этим он просто несказанно бесил Волкова с тех самых пор, как они всё-таки подружились.       «— Тебе нужно давать сдачи, — рычал он, неумело заклеивая разбитую бровь, украденным из медпункта пластырем. — Нельзя просто так стоять и ждать пока изобьют!       — Если я дам сдачи, они будут бить ещё сильнее, — как-то тихо, разбито говорил Сережа, жмурясь от того, что ранку щипало, пока Олег ее заклеивал.       — Значит, зови меня, черт побери, я буду бить! — воскликнул Олег, взмахивая руками. Им всего по 10 лет, но, он строит из себя старшего, хотя разница у них всего-то в каких-то пару месяцев. — Почему ты меня не позвал, а?       Сережа молчал, сжимая в кулачках свой выцветший свитер и глядя куда-то в пол.       — Сергей… — предупреждающе начал Волков. Он называл его так только когда злился.       — Их было трое, ясно?! — надломлено вскричал Разумовский, вскакивая на ноги. — Трое, и они- они больше тебя, сильнее, они бы избили и тебя!       — Серый… — Олег мгновенно успокоился, смягчая голос, стоило только заметить в глазах и голосе Сережи какую-то незнакомую, непривычную решительность. Он не был готов защищать себя, но Олега… В груди разлилось тепло, давно забытое, то самое, которое раньше было всегда, когда мама читала сказку на ночь, а папа хлопал по плечу и спрашивал, как дела в школе. — Иди сюда, — буркнул Волков, сгребая Сережу в охапку.»       Спустя мгновение золото из глаз отступает и во взгляде появляется та самая хорошо знакомая решимость. Разумовский делает шаг вперед и уже сам сгребает Волкова в охапку. Олег распахивает глаза от неожиданности, но тут же инстинктивно подхватывает Разумовского, когда последнего подводят ноги.       — Тшш, спокойно, — шепчет Олег, возвращая Сергея в вертикальное положение, пока тот отчаянно сжимает в кулаках ткань его свитера.       — Ты живой, ты правда живой… — хрипит Сергей куда-то в ухо, и до Олега наконец-то доходит. Он думал, что это всё — галлюцинация. Волков крепче прижимает к себе Разумовского, почти так же, как когда им было по девять и Сережу мучали кошмары. Он просыпался в поту и искал единственного родного человека — Олега. — Но, мне же пришла похоронка. Погиб, пал смертью храбрых, — Разумовский бессвязно лепечет, отказываясь ослабить хватку хоть на йоту.       — Конечно живой, — успокаивающе хрипит Олег, как тогда, по ночам, когда Серый содрогался в беззвучных рыданиях рядом с ним, старясь стряхнуть с себя остатки ночного кошмара. Он и сейчас дрожит и на мгновение Олегу кажется, что он слышит, как в груди Разумовского клокочет всхлип. — Я знаю, прости, всё пошло по пизде. Но я здесь, я живой, — он чувствует, как Сережа дергается и сжимает кулаки. — Эй, ты больше не в лечебнице, слышишь? Все это — реально, клянусь.       Он растирает плечи Разумовского, стараясь хоть как-то разогнать кровь, чтобы он не дрожал, как ему кажется, от холода. Ты в порядке, я рядом, всё будет хорошо. Это всего лишь кошмар. Скоро всё пройдёт. Только увы, это не кошмар, а реальность.       — Я- Я накосячил, прости, — Олег впервые запинается, зная, что обычного «прости» просто недостаточно, — В Сирии все пошло не по плану, с похоронкой всё пошло не по плану. Ты должен был получить эти грёбанные документы в один день с моим сообщением, но правительство, как всегда, все проебало.       — Мне даже медали прислали, представляешь? — шепот Сергея разбитый, как стекло, хрустящее под ногами. В груди Олега закипает злость, но он выдавливает из себя смешок. Чтобы успокоить, всё ведь хорошо, он должен знать, что всё хорошо.       — Выкинь их. Если бы тогда все пошло как надо, меня бы считали предателем и дезертиром, — на последних словах скрывать злобу в голосе уже не удается. — А тут «герой», стоило «помереть», — колени Разумовского тем временем снова его подводят, и Олег вновь подхватывает его, прижимая к себе. — Эй, Сереж, может- может тебе лучше сесть?       Сережа как-то резко трясет головой, словно отказываясь и сильнее сжимая руки.       — Эй, эй, — инстинктивно отвечает Олег, — тшш, все хорошо, я никуда не денусь, я клянусь тебе.       — Как ты выжил? Как вообще ты… а хотя, новости: понятно же как узнал.       — Да, новости. Я был в середине операции, когда увидел репортаж. Прикинь, в Сирии, Серёж. А выжил… изначально я не должен был умирать. Долгая история, но… Но ты имеешь право знать. Я хотел рассказать с самого начала, но ты был слегка не в том состоянии, — Разумовский выдает слабый смешок, который повторяет и сам Олег, осторожно расцепляя его руки. Он усаживает на стул, который стоит совсем рядом, а сам опирается на стол, стоя напротив, но совсем рядом, так, что если Сергей захочет, то ему будет достаточно протянуть руку, чтобы коснуться.       Волков пару мгновений смотрит на Разумовского, в родные голубые глаза, словно пытается запомнить.       Нет, напомнить. Напомнить себе, что вот она — реальность. Старая кухонька, Серый рядом, сверчки за окном. Это реально. Это, а не металлический привкус на языке, дикая жажда и постоянная, ноющая боль под рёбрами. Волков отводит взгляд и ещё пару секунд смотрит в стену, будто в мире нет ничего интереснее старых пожелтевших обоев.       —Я- я не совсем военный.

***

      Двигаться не хотелось совершенно, потому что любое, даже минимальное движение отзывалось тупой болью во всём теле. Даже дышать было больно, от чего сводило живот. Олег попытался занять максимально удобное положение даже не смотря на связанные за спиной руки. Ха, если в его положении вообще идёт речь об удобстве. Олег попытался занять максимально безболезненное положение. Грудь едва вздымалась, потому что каждый глубокий вздох провоцировал кашель. Синяки были, казалось, везде. Олег был уверен, что у него как минимум сломаны пару рёбер.       Били они, надо сказать, профессионально. Достаточно, чтобы доставить максимум страданий, но недостаточно, чтобы он откинулся во время допроса. Пока он молчал — они оставляли его в живых.       Ещё неделю назад он пытался сбежать, выбраться из наручников, но ублюдки быстро просекли и теперь использовали стяжки. Сил на то, чтобы разорвать их уже не хватало, но они больно резали руки, если натянуть слишком сильно. Запястья и так были истерты в мясо, постоянно болели и чесались. Шрамы будут. Хотя, к шрамам ведь ему не привыкать. Пулевые, ножевые, ожоги. Чего только не было. Нос вон до сих пор с горбинкой после того, как пришлось отбивать Разумовского от шпаны.       Блять. Разумовский.       Представлять, что будет, когда Сергею сообщат, что его пристрелили сирийцы где-то в яме, как бешенную собаку, не хотелось. Надо было остаться дома, согласиться на чертову работу, которую предлагал Серый. Но нет.       Дверь в его камеру скрипнула, и Волкова бесцеремонно дернули вверх, усаживая на уже ставший привычным стул, перед этим хорошенько ударяя под дых. Олег согнулся пополам от кашля, пока вошедший наблюдал, как Волкова привязывают к хлипкому стулу.       — Ну что, может сегодня будешь посговорчивее? — почти играючи шипит уже знакомый голос на арабском, пальцы бесцеремонно перехватывают острый подбородок Волкова.       — Пошёл нахуй, — Олег плюет тому прямо в лицо, зная, что он поймет всё и без художественного перевода.

***

      Вечером ему даже не связывают руки, просто бросают в затхлую камеру на пол и запирают дверь. Волков лежит пару минут не двигаясь, а потом всё же собирает остатки сил и доползает до жалкого подобия матраса. У него всё ещё осталась гордость. Левая рука почти не двигалась, но Олег не был против, так хотя бы не ощущалась боль от сломанных пальцев. Ночная прохлада уже пробиралась по бетонному полу, даря одновременно и свежесть, и холод, пробирающий до костей. Даже дрожать больно. Олег не знал, что делать. Раз за разом, план за планом проваливался, шёл прахом. За каждым неудачным побегом шли новые побои.       Олегу было не привыкать к ударам — от вечно дрался. Лет с восьми, когда впервые вступился за Сережу и получил в зубы. Но там, тогда, всё было справедливо. Ну, как справедливо, он мог дать сдачи. Да, мальчишек часто было больше, но он бил в ответ, царапался, кусался, пинался, а тут… А тут его избивали без права на ответ. Бессердечно, хладнокровно, с каким-то потусторонним ритмом и усердием. Олег тогда пытался сосредоточиться на стуке собственного сердца.       Тук. Удар в живот. Тук. Удар в челюсть. Тук.       Тук. Тук. Тук.       Олег старался выкинуть из головы события уходящего дня. Помнить — значит непременно позволить мозгу прокручивать мгновение за мгновением, думая, что можно было сделать иначе.       Сон постепенно брал своё, но прежде, чем Волков позволяет себе провалиться в дрёму, снова раздается скрип двери. За ним следуют грузные шаги, а потом пинок под ребра. Олег резко выдыхает и перевернувшись на бок, кашляет кровью.       — Сука, — хрипло шипит он сквозь зубы и поднимает взгляд на вошедшего.       — Я бы был поосторожней со своим спасителем, Волк, — хмыкает мужчина, и приседает рядом. — Хочешь жить — будешь слушать меня.

***

      — Сделка была проста — он меня вытаскивает, и я работаю на него, или меня убивают — он или террористы, не важно, я бы дольше не протянул в любом случае. Я согласился, — собственный голос доносится будто бы из-под воды, и перед глазами всё еще не старая кухонька, а затхлая выцветшая камера, пропахшая потом, кровью и Бог знает чем. Пальцы машинально теребили кулон на шее, который он не снимал уже много лет.       Методичные движения успокаивали, а холодный металл напоминал, что он правда здесь, не в Сирии. Даже рука полностью восстановилась.       Кулон ему тоже подарил Серый. Притащил в день перед первым отъездом в Сирию. Светился, как начищенная монета, с довольнющим лицом заявив: «Ты же Волков, так что вот тебе волк!». Олег мог поклясться, что в его голове в тот момент зазвучали барабаны — «ба-дум-тссс!». А потом Сергей, уже тише, почти напугано, добавил: «На удачу».       С тех пор Олег его не снимал. Сам не знал почему, не был ведь суеверным. Но почему-то кулон, висевший на шее рядом с жетонами, приносил какое-то иллюзорное ощущение спокойствия, а иногда приводил в чувство, впиваясь клыком в сжатый кулак, как сейчас.       — Меня ранило, но это мелочь. Надо отдать должное, у моего заказчика были ресурсы, потому меня быстро поставили на ноги.

***

      Аппарат рядом монотонно попискивал каждые пару секунд, сводя Волкова с ума. Словно вода, капающая из приоткрытого крана и ударяющаяся о раковину через равные промежутки времени. Мысли путались, плелись со скоростью улитки из-за, казалось, литров анальгетиков и других лекарств, которые вливали в него через множество трубок.       Кровать слишком мягкая.       Постель слишком чистая.       Свет слишком яркий.       Воздух слишком свежий.       Серо-голубые глаза жгло от холодного света ламп, а мышцы ныли даже под морфием. Олег почти не спал уже третьи сутки, просто часами глядя в потолок, пытаясь почувствовать левую руку, которая была туго затянута бинтами, и зафиксирована каким-то странным прибором. Когда обезболивающее выветривалось, она разрывалась от боли, но ему казалось, что лучше так, чем когда ее будто и вовсе нет.       Интересно, что подумал бы Серый, если бы он вернулся домой, скажем, без руки? Или ноги?       Наверное, кудахкал бы как курица-наседка, притащил бы дорогущий протез (где он вообще его взял?), и шутил бы про Терминатора.       Волков слабо улыбнулся этой мысли, вспоминая как они впервые посмотрели этот фильм и как Сережа потом боялся, что к ним в спальню просочится такой робот, и потому постоянно порывался заткнуть чем-то щель под дверью. У Разумовского всегда была живая фантазия. Вспомнить хотя бы ту черную птицу, которую он постоянно рисовал в своем альбоме.       Блять. Разумовский.       Олег с титаническим усилием потянулся к кнопке на поручнях кровати, нажимая ее, в надежде что кто-то придёт. Он знал, что какая-то часть его вещей валялась на стуле в углу комнаты и, если повезёт, телефон тоже там. Через минуту в палату вошла встревоженная медсестра.       — В сумке, телефон, — хрипло и резко приказал Волков, морщась от боли в голове.       — Вам нужно отдыхать и-       — Телефон, — Олег почти рычал, и медсестра поддалась, протягивая ему искомое, а потом, проверив капельницы, удалилась.       Руки дрожали и не слушались, промазывая по кнопкам. Сережа настаивал на новомодном смартфоне с сенсорным экраном и кучей наворотов, но Олег тогда посмотрел на него как на дубину. «Как ты себе это представляешь? Я его угроблю в первый же день в песке». Этот хоть и был старым, но небольшим и мог пережить даже войну, как оказалось.       Волков зажал кнопку включения, молясь чтобы он заработал. Экран приветственно запиликал, и Олег облегчённо выдохнул сквозь зубы. Он примерно знал когда его вытащили. Тринадцатое марта. Волков просил узнать, когда о его «смерти» сообщат Разумовскому, чтобы убедить его что он жив, и всё по плану. Судя по тому, что ему говорили, как раз сегодня должны были доставить документы.       «Эй, все нормально, я живой. Постараюсь скоро приехать, займёт немного времени.»       Отправить.       Олег сжал телефон в руке, прикрывая глаза, казалось, лишь на секунду. Но по факту, его разбудил короткий рингтон спустя пару часов.       «Черт, извини, не заметил сразу. Жду.»

***

      — То есть, та смс, предупреждение, это было в тот день, когда тебя выпустили из госпиталя? — Голос Сережи вырывает его из воспоминаний, и Олег несколько раз моргает, глядя на него. Ему не за чем знать. Он и так рассказывал достаточно обобщенно, не вдаваясь в подробности. Ранили и ранили, зачем ему знать ещё и о пытках? Зачем добавлять к уже существующим страхам и кошмарам ещё и ужасы войны? Это его бремя, не Серёжи. — Блять, как же всё-. Но это было год, целый, мать его год. Даже больше. Год лжи от мерзкой верхушки. Главное, что ты жив. Родина давно уже стала гнилой, она ничего не заслуживает другого, как очищения.       — Да, около того, — уклончиво отвечает Волков, не говоря о том, что выпустили его спустя месяц, и что через пару дней, его пришлось срочно интубировать. Ощущение трубки в глотке всё ещё отдается болью. Сергей подрагивает, и Олег подается вперед, сжимая его плечо. — Отправил сразу, как смог, через пару недель как меня вытащили, — Олег решает не врать уж совсем откровенно. — Прости, я- я не должен был полагаться на то, что они все сделают правильно.       — Ты, Марго, все на месте. Как раньше. Ну, почти, — на последней фразе голос Сережи снова едва заметно меняется, но Олег слишком устал чтобы заметить. Он улыбается, пряча теплую улыбку в бороде, которую теперь стал носить.       — Теперь точно будет, теперь ты от меня не избавишься, — глухо хохочет Олег, отгоняя холодные лапы кошмаров, которые успели заползти под водолазку, напоминая о холодном бетонном полу камеры. — Я позабочусь о том, чтобы все было хорошо, слышишь? — в голосе завидная решимость, сталь и… забота. Он похлопывает Серого по плечу, вновь произнося заветное: — Обещаю.       Разумовский внезапно замирает, и Олег снова чувствует холод на пояснице. Липкое ощущение поднимается по позвоночнику, заставляя напрячься. В нос, кажется, ударяет запах копоти и дыма, а перед глазами вспыхивает картина ночного кошмара, когда Разумовский ледяным тоном произносит:       — Ничего. Я тоже позабочусь обо всем. Я обещаю.