Связи, что не могут быть стёрты

Айзава Шота устал, и это ощущение было ему слишком хорошо знакомо. Оно должно быть знакомым, будучи подпольным про-героем, а также работа учителем старшей школы, на самом деле не позволяет много спать. Он был настолько близок к ощущению усталости, что в данный момент это было одной из главных черт его личности. Про-герой слишком хорошо знал симптомы: затуманенный разум, который проясняется только с потреблением кофеина, более склонный к головным болям (особенно когда вы дружите с Сущим Миком), любая вертикальная поверхность становится достаточно удобной для сна, отсутствие энергии или мотивации делать или заботиться о чём-либо, и последнее, но не менее важное, более низкая терпимость к дерьму. Да, Шота знал, каково это — быть усталым, но он никогда так не уставал раньше. С тех пор как умерла их мать, его мучила новая усталость. Это была та самая усталость, которая делала его ум острым, как и всегда, гоняясь за нежелательными мыслями, которые он сильно старался сдерживать, но они проскальзывали сквозь трещины его барьеров и превращались в разбитые пластинки «что, если» и «почему». Это была та самая усталость, которая просачивалась невыносимой тяжестью в его кости и заставляла напрягаться мышцы, заставляя сырую и непрекращающуюся энергию течь под кожей, которая умоляла его двигаться, но ему потребовалось всё, что у него было, чтобы просто встать с постели. Это была такая усталость, которая заставляла его страстно желать почувствовать что-то, что угодно, но всё, что он мог чувствовать, было пустым оцепенением, которое отражалось в его груди. Нет, Шота не был знаком с такой усталостью, да и не хотел. Шота уставился на своё отражение, устало вздохнув при виде себя. На нетренированный взгляд он ничем не отличался. На самом деле, он, вероятно, выглядел лучше, чем обычно, учитывая его нынешнюю внешность; пара тёмных брюк и белая рубашка, его волосы были аккуратно завязаны сзади в половинный пучок, а щетина не полностью выросла с тех пор, как он сбрил её для пресс-конференции по поводу похищения Бакуго. Он выглядел прекрасно, но те, кто знал его, знали, что это не так. Он ещё раз глубоко вздохнул и потянулся за тёмно-синим галстуком, лежавшим на комоде. Он быстро повязал его, прежде чем обрызгать себя лёгким запахом одеколона и нанести здоровое количество глазных капель на глаза. Оглядев себя в последний раз, он вышел из комнаты в коридор и направился в гостиную. Там он увидел Изуку, лежащего на диване и смотрящего на свой телефон, в то время как две кошки Шоты — гигантский рыжий мейнкун по кличке Мини и трёхцветный Аки — удобно устроились на полулежащем теле Изуку, устроившись соответственно на животе и ногах. При его появлении Изуку поднял голову, пытаясь сесть как можно лучше, не потревожив кошек. Прежде чем заговорить, он оглядел Шоту с ног до головы. — Домашние визиты? — спросил он. — Угу, — подтвердил Шота. — Хорошо выглядишь. У тебя галстук криво завязан. Шота взглянул на свой галстук и обнаружил, что он был, на самом деле, кривым — похоже, неспособность правильно завязать галстук была ещё одной забавной семейной чертой семьи Мидория. Он выгнул бровь, прежде чем снова посмотреть на Изуку. — Из всех людей в этом мире, я не хочу слышать это от тебя. Изуку фыркнул, прежде чем снова переключить своё внимание на телефон. Прошло около трёх дней с момента катастрофы, статус Шоты, как про-героя, давал ему возможность ускорить процесс опеки, сохраняя при этом свои истинные отношения с Изуку, как можно более скрытыми, так что ему оставалось только пробыть в службе защиты детей полдня, прежде чем он переедет к Шоте. За последние несколько дней Изуку почти не разговаривал, очевидно, он не был полностью немым, но с той ночи его слова стали редкими и далёкими — по крайней мере, по стандартам Изуку. Он всё ещё поддерживал разговор, как обычно, но его предложения были короткими, простыми и скучными по сравнению с обычным оживлённым протяжным бредом. Шота всегда был немногословен, он никогда не умел говорить о чувствах (да и не хотел, по крайней мере, в данный момент), но, видя, как брат ведёт себя подобным образом, ему хотелось кричать. Он хотел сесть и сказать ему, что не нужно скрывать или притворяться, что признание своего горя не делает тебя слабым. Он был готов пройти через человеческое взаимодействие, которого боялся больше всего, чтобы всё снова стало хорошо, но не мог. Это сделало бы его лицемером, а Шота ненавидел лицемеров. Мужчина знал, что, в конце концов, Изуку разрушит свои стены, а до тех пор ему придётся набраться терпения, притвориться и отвлечься от всего этого. — Когда ты вернёшься? — спросил Изуку, отложив телефон в сторону, чтобы погладить Мини, который удовлетворённо мурлыкал на животе. — Поздно. Это займёт какое-то время, а потом я могу отправиться на патрулирование, в зависимости от того, как я себя чувствую. Изуку, казалось, хотел возразить, но он держал рот на замке, что еще больше расстраивало Шоту. Почему он не мог просто сказать то, что хотел? — Мне стоит… хочешь, я позову Хизаши? Уверен, что он захочет составить нам компанию. Он давно не видел кошек, — сказал он. Видел Бог, Шота был отвратителен в утешениях, у него внезапно возникло сильное желание биться головой о стену снова и снова, пока не потерял сознание. Он просто не мог дать утешения, но, по крайней мере, он попытался, и Изуку знал это. — Я в порядке, не хочу беспокоить Ямаду-сана. Кошки составят мне компанию, — ответил он. Шота знал, что это чушь собачья. Изуку знал Хизаши почти так же давно, как и он, и они оба знали, что громкий герой всегда ищет повод, чтобы потусоваться. Он глубоко вздохнул, иногда ему хотелось, чтобы его брат не был таким самоотверженным и внимательным, но, несмотря на то, как это может раздражать, в глубине души он знал, что именно такое поведение однажды сделает Изуку великим героем. — Ладно. Не жди моего возвращения, если тебе завтра не надо в школу, это ещё не значит, что ты можешь засиживаться допоздна. Изуку приподнял бровь. — А я не хочу слышать это от тебя. Шота позволил крошечной ухмылке сорваться с его губ, прежде чем схватить свой портфель и спортивную сумку с геройским снаряжением. — Я уже ухожу, — произнёс он, надевая ботинки и направляясь к двери. — Нии-сан. Рука Шоты замерла на дверной ручке. Он обернулся и увидел, что Изуку встал и пошёл к выходу, оставив кошек на диване. Их глаза встретились, и с минуту они просто оставались в тишине, одновременно колеблясь и не желая заканчивать момент. Затем взгляд Изуку стал абсолютно серьёзным. Он медленно протянул свой покрытый шрамами бесформенный кулак к Шоте. — Оставайся в безопасности. В горле Шоты образовался комок. В мире героев эти три слова произносились так же часто, как приветствия и прощания. Он слышал их сотни раз и столько же раз повторял. Шота думал, что это то, что ты просто говоришь своим друзьям и союзникам, что это просто ещё один способ сказать «удачи». Но это было до того, как он услышал их от Изуку. Никогда ещё эта фраза не казалась такой тяжёлой, как сейчас. Никогда ещё шёпот не был таким громким, чтобы оставить бесконечное эхо в его ушах. Никогда ещё три маленьких слова не значили так много. Шота проглотил комок в горле. Он протянул свой кулак навстречу Изуку, всего в нескольких миллиметрах друг от друга. — Обязательно. Шота закрыл промежуток между их руками, позволяя костяшкам пальцев соприкоснуться друг с другом, образуя клятву между ними, оставшуюся невысказанной. Затем он опустил кулак и вышел наружу, бросив последний взгляд на брата, прежде чем закрыть за собой дверь.

***

Тошинори первым должен был признать, что они с Айзавой совершенно непохожи друг на друга. Поначалу их резкие личности вызывали некоторый диссонанс между ними, но со временем он почувствовал, что они постепенно начинают лучше понимать друг друга. Конечно, он не был так близок к герою подполья, как Сущий Мик, но ему хотелось бы думать, что, возможно, они с Айзавой превратились из коллег в дружеских знакомых, возможно, даже друзей. Может быть, это было немного оптимистично с его стороны, а может, и нет. Тошинори не знал всего об Айзаве, но ему хотелось бы думать, что он знает достаточно, чтобы сказать, когда тот не в себе. Он был напряжён в тот момент, когда сел в машину, его поза была слишком жёсткой и определённой, чтобы быть просто профессиональным поведением. Поначалу отставной герой думал, что это всего лишь нервы, ведь родители могут быть страшными, особенно когда речь идёт о безопасности их детей. Но это был тот самый человек, который выступил перед прессой в защиту UA и юного Бакуго, и, конечно же, он не будет беспокоиться о частных встречах. Тошинори подтвердил свои подозрения, когда увидел, как Айзава собрался перед родителями учеников, его слова были спокойными, но твёрдыми. Нет, его беспокоило что-то другое. Со временем становилось всё очевиднее, что что-то не так. Айзава, казалось, становился всё более обеспокоенным, чем больше домов они посещали. Он прекрасно вёл себя перед учениками, но в те короткие моменты между визитами, когда они вдвоём оставались наедине в приглушённой тишине поездки, Тошинори видел, что его товарищ-учитель — его друг — ведёт себя иначе, чем обычно. Кроме краткого предложения выпить позже и обсуждения того, какого ученика они посетят следующим, они почти не разговаривали по дороге между пунктами назначения. Тошинори знал, что герой подполья не самый разговорчивый человек, но Айзава всегда был скрупулёзен в инструкциях и всегда был готов вступить в разговор, даже если всё, что он делал — слушал и кивал. Сегодня, однако, казалось, что он делает всё возможное, чтобы не говорить, давая ему минимум подробностей о следующем доме, прежде чем переместиться к окну. Вокруг него была аура, которая исходила, как излучение, давая Тошинори множество предупреждающих знаков, чтобы отступить и дать пространство. Но, несмотря на очевидное желание молодого человека разобраться с тем, что беспокоило его в одиночку, Тошинори не мог не задаться вопросом: может ли он чем-нибудь помочь. Старые привычки умирают с трудом, предположил он. Он вспомнил вечер накануне, когда они вдвоём выходили из кабинета директора Незу. Он не хотел, но услышал, как крыса-медведь-мышь тихо спросил Айзаву, уверен ли он, что справится с заданием, на что тот, конечно же, ответил утвердительно. Он не слишком много думал об этом в тогда, думая, что это могло быть связано с переутомлением или недосыпанием, но теперь он ясно видел, что это было что-то другое, что-то, о чём явно знал Незу. Тошинори не мог не смотреть на учителя, сидящего рядом с ним, беспокойство и тревога терзали его мысли и проникали в его несуществующий желудок. Он бросил взгляд на окно, чтобы понять, на что он смотрит, а может, и нет, когда поймал выражение лица Айзавы через отражение стекла. В нём он увидел пару очень тёмных глаз, очень усталых глаз, которые пытались что-то скрыть, но у Тошинори было достаточно опыта в созерцании собственного отражения, чтобы видеть сквозь эту маску. Он видел вину и печаль в этих глазах, когда они смотрели в никуда, слишком погружённые в свои мысли, чтобы обращать внимание на пейзаж. Что могло так сильно беспокоить Айзаву? Конечно, дело было не в его отставке, он просто не казался человеком, способным на такое. Чувствовал ли он себя виноватым из-за того, что произошло в лагере? Нет, этого тоже не могло быть, он не хуже других знал, что вина лежит на злодеях. Он немного посидел, пытаясь понять, что могло расстроить его коллегу, когда их с Айзавой взгляды встретились в отражении окна. Как бы неловко и неприятно это ни было, Тошинори не прерывал зрительного контакта, пытаясь ясно выразить свою озабоченность, не используя слов. Айзава продолжал пристально смотреть на него, заставляя напряжение в воздухе быстро нарастать, прежде чем он закрыл глаза и испустил ещё один из своих усталых вздохов. — После этого мы поедем к Оджиро, — сказал он, не отворачиваясь от окна. Тошинори нахмурился, это казалось неправильным. Он прокрутил в голове список учеников, вспоминая порядок, который они установили на собрании пять дней назад. Он дважды повторил мысленный контрольный список, прежде чем подтвердить свои подозрения: они собирались пропустить ученика. — Поправь меня, если я ошибаюсь, Айзава-кун, но я думал, мы договорились, что я пойду к дому юного Мидории, пока ты будешь навещать юного Оджиро. Было ли изменение в расписании, о котором я не знал или… Тошинори замолчал, увидев, что Айзава совершенно оцепенел. Та аура, которая окружала подпольного учителя, теперь исходила волнами, угрожая задушить всех в машине. Прежде чем Тошинори успел спросить, что случилось, он услышал слишком мягкий и слишком ровный голос Айзавы: — Ты не знаешь. В том месте, где должен был находиться его желудок, закружился ужас, горло сжалось, а кровь застыла. — Не знаю чего?.. — скорее сказал он, чем спросил. После небольшой паузы мужчина повернулся к нему лицом, и у Тошинори перехватило дыхание и кровь застыла в горле. Глаза Айзавы были тёмными и напряжёнными — будто он активизировал свою причуду. Выражение его лица было спокойным и напряжённым, словно ему потребовалось все его силы, чтобы сохранить нейтральное выражение лица. Учителя сидели в тишине около десяти секунд, прежде чем Айзава прервал зрительный контакт и перевёл взгляд вниз, что ещё больше поразило Тошинори. Он никогда раньше не видел Айзаву таким. —…три дня назад произошёл злодейский инцидент; злодей низкого уровня с технопатической причудой ограбил магазин и угнал машину. Тошинори сглотнул желчь и кровь, которые начали образовываться у основания его горла, кивнув ему, чтобы он продолжал. Он знал, что ему не понравится то, что скажет Айзава, но он знал, что это то, что ему нужно услышать. — Я был неподалёку, когда получил уведомление. К тому времени, как я добрался до места преступления, злодей уже был схвачен. Он врезался машиной в фонарный столб, но не раньше… не раньше, чем сбил гражданского. Глаза Тошинори расширились, кулак сжался на коленях. У него было нехорошее предчувствие, что он знал, к чему это приведёт, он молился, чтобы ошибиться.

Он не ошибся.

— Этим гражданским была Инко Мидория. Она не пережила удара. Острая боль пронзила его грудь, боль гораздо более сильная, чем та, с которой он сражался со Все За Одного столько лет назад. Это была боль, которую Тошинори испытал лишь однажды, но она была достаточно мучительной, чтобы навсегда запечатлеться в его памяти. Но как бы сильно это ни напоминало ему то время, много лет назад, это было также по-другому. Это было иначе, потому что эта боль была не за него, чтобы горевать о своём наставнике, это была боль и горе за его ученика, его преемника, его мальчика — и это делало боль ещё более невыносимой. — Я… понял, — эти два слова — всё, что Тошинори смог сказать. Он глубоко вздохнул и, закрыв глаза, повернул голову, чтобы посмотреть вперёд. — Юный Мидория в безопасности? —…да. Я уже поговорил с его нынешним опекуном, все мы, включая Мидорию, согласились, что было бы лучше дать ему немного пространство, прежде чем переезжать в общежитие. — Значит, он недалеко. — Нет, не очень. — Понятно, — снова говорит Тошинори, прежде чем отвернуться к окну. Они сидели молча, казалось, целую вечность, прежде чем он заговорил. — Прошу прощения, Айзава-кун, но я считаю, что мы должны перенести выпивку на другое время. Я должен кое-что сделать, — говорит он. Тошинори несколько мгновений ощущал взгляд Айзавы на своей спине, прежде чем тот переместился куда-то ещё, вероятно, чтобы посмотреть в своё окно. Отставной профессиональный герой знал, что его коллега, вероятно, догадался, что он собирается делать, но в тот момент ему было всё равно. Тошинори не заботило, что он был очевиден, его не заботило, что он откровенно проявлял фаворитизм. Его преемник нуждался в нём, и это всё, что имело значение.