Связи, что не могут быть стёрты

Прошло несколько часов с тех пор, как его брат ушёл посещать его одноклассников, и Изуку боролся со своей скукой примерно в пятый раз за этот вечер. У него было такое чувство, будто он сделал всё, кроме того, чтобы смотреть, как сохнет краска: играл с кошками, готовил обед, читал учебники и рылся в глубинах интернета. Даже когда-то грязное домашнее хозяйство теперь было почти безупречно чистым (ему не разрешили войти в кабинет, хотя он обещал не заглядывать ни в какие тесты или задания), но казалось, что независимо от того, что он делал, он не мог оставаться занятым долго. Изуку предположил, что он мог бы смотреть новости и анализировать героев, с которыми сталкивался, но по какой-то причине времяпрепровождение, которое раньше приводило его в восторг, сегодня не особенно привлекало его. Ему нужно было что-то делать, чем-то занять себя, отвлечься, не думать слишком много. Изуку знал, что он просто убивает время, что он просто оттягивает неизбежную конфронтацию между ним и Шотой. Ему хотелось поговорить — хотя бы для того, чтобы успокоить брата, но он не мог. Пока нет, он просто не мог рисковать. Сначала ему нужно было кое-что сделать. Именно в этот момент зазвонил телефон Изуку, выдернув его из потока мыслей. Благодарный за то, что на мгновение отвлекся, он включил сотовый и обнаружил на экране серию коротких сообщений. Айзава: [отправляюсь в патруль вернусь к утру не засиживайся допоздна] Другими словами, не жди меня, — криво усмехнувшись, подумал Изуку, отправляя короткий ответ, чтобы показать полученное сообщение. Он уже собирался положить телефон обратно на стол, когда получил ещё одно сообщение, на этот раз от кое-кого другого. Всемогущий: [Прошу прощения если потревожил твой вечер, юный Мидория, но, пожалуйста, приходи ко мне на пляж Дагоба, если сможешь. Я хотел бы поговорить с тобой немного, если возможно.] Изуку несколько мгновений тупо смотрел на экран, затем закрыл глаза и глубоко вздохнул, пытаясь, но, в конечном итоге, не сумев сдержать натиск панических вопросов, которые проносились в его голове. Всемогущий знал. Не может быть, чтобы он не знал, иначе зачем Символу Мира просить его говорить из ниоткуда? Как он узнал? Сказал ли ему брат? Было ли сегодня собрание учителей, о котором он не знал? Директор Незу сделал объявление? Кто-нибудь ещё знает? А его друзья знают? Он покачал головой, временно заглушая вопросы, которые роились в его голове. Именно такого рода мыслей он старался избегать, именно это заставляло его весь день заниматься чёрными и бессмысленными делами. Ему нужно было сосредоточиться на текущей задаче: Всемогущий. Если Изуку был абсолютно честен, он действительно не хотел видеть своего наставника прямо сейчас. Или, скорее, он не хотел, чтобы его наставник видел его. Конечно, про-герой видел его плачущим десятки раз, но сейчас всё было по-другому. Всего несколько дней назад он дал обещание Всемогущему, что станет сильнее, вырастет и станет лучшим героем. Увидев его лицом к лицу в том виде, в каком он сейчас находится, он чувствует, что нарушит это обещание. Нет, Всемогущий был, вероятно, последним человеком, которого Мидория хотел видеть в эту ночь, и всё же он был тем человеком, в котором он нуждался больше всего прямо сейчас. Изуку: [Я сейчас туда направлюсь] Он напечатал ответ в своём телефоне, его большой палец на мгновение нерешительно завис над значком отправки, прежде чем собраться с духом и нажать кнопку. Ответ последовал почти мгновенно. Всемогущий: [Я буду ждать.] Изуку бросил последний взгляд на их разговор, снова и снова перечитывая в голове слова своего идола, пока они не запечатлелись в его сознании, прежде чем засунуть телефон в карман и подняться с дивана. Он схватил первый попавшийся свитер, натянул его через голову и обул ярко-красные кроссовки. Уже собираясь уходить, он написал записку Шоте и оставил её на прилавке. Вряд ли он надолго, но хотел убедиться. Он воспользовался моментом, чтобы оглядеть дом брата, его окружение было знакомым и успокаивающим, но не настолько, чтобы назвать его своим. Изуку попрощался в последний раз, прежде чем глубоко вздохнуть и закрыть за собой дверь. Ему потребовалось немного больше времени, чем обычно, чтобы найти дорогу к пляжу Дагоба, он ещё не был в состоянии ознакомиться с окрестностями, но, по крайней мере, это было не слишком далеко от места его назначения. Когда он наткнулся на знакомые улицы, Изуку обнаружил, что идёт по тропинке, укоренившейся в его теле после стольких месяцев тренировок и ночных визитов с Символом Мира, позволяя его разуму свободно блуждать во время этого маленького путешествия. Многое приходило ему в голову, пока он шёл. Он думал о школе и своих друзьях, о Всемогущем и Один За Всех, он даже думал о Шигараки и Лиге злодеев. Но единственной постоянной в жужжащем улье забот, который был его умом, была мысль о его семье, гудевшая на фоне всего этого хаоса эхом горя и сожаления, которое приходило вместе с ним. Изуку мельком увидел, как последние пятнышки солнца опускаются за горизонт, окрашивая последние полосы в ярко-оранжевый цвет, который сливался с синим и темным ночным небом. Там, рядом с приливом и отливом воды, он увидел высокую скелетообразную фигуру, наблюдавшую за закатом и ожидавшую его. Прошло всего несколько дней с тех пор, как они виделись в последний раз, и они обещали будущее на том же самом песке, на котором сейчас стоял он. Теперь этот день казался таким далеким, как будто он принадлежал к эпохе, которая давно миновала. Всемогущий обратил на него внимание, когда он подошёл ближе, встревоженный мягким хрустом песка под ногами. Он повернулся к Изуку, и выражение лица его наставника остановило его, как вкопанного. В этих ярко-голубых глазах Изуку увидел печаль и горе, которые отражались и резонировали с собственной болью. Он знал, что это выражение не было выражением сочувствия, оно было рождено из чистого истинного сопереживания — и это только заставляло его сердце болеть ещё больше. — Изуку, мой мальчик… — сказал он, его голос был мягким на фоне мягкого плеска волн позади него. Не говоря ни слова, Изуку сократил расстояние между ними, его взгляд сосредоточился на зыбком песке под ним, пока он шёл. Затем он прижался лбом к груди Всемогущего, и сильное сердцебиение его героя загудело под кожей, как колыбельная. Почти беззвучные слёзы текли по его лицу, когда он вцепился в рубашку своего наставника, как в спасательный круг, пытаясь заглушить и подавить рыдания. Всемогущий обхватил его здоровой рукой, притягивая ещё ближе в крепком, но нежном объятии. — Мне очень жаль, — шептал Всемогущий, — мне очень-очень жаль…

***

Тошинори стоял там, казалось, несколько часов, бормоча утешительные слова и проводя пальцами по спутанным зелёным кудрям Мидории. Он хотел бы сделать больше для своего ученика, видит бог, не было ничего, чего бы он не сделал, чтобы ещё раз увидеть ту блестящую улыбку, которую он так нежно любил. Но он абсолютно ничего не мог сделать, не было на земле такой причуды, которая могла бы исцелить разбитое сердце. Момент, когда догорали последние угольки Один За Всех, был почти ничем по сравнению с тем, каким беспомощным он чувствовал себя сейчас, видя, как кто-то, о ком он заботился, испытывает такую сильную боль и всё же ничего не может с этим поделать. Когда он почувствовал, что кажущиеся бесконечными слёзы Мидории начинают убывать, Тошинори слегка отстранился от него и обхватил лицо мальчика ладонями, осторожно смахивая слёзы большим пальцем. — Простите, Всемогущий, я… я обещал вам не плакать так много, и всё же… Он не думал, что его сердце может разбиться больше, чем в тот момент. — Нет, мой мальчик. Естественно плакать, когда теряешь того, кого любишь, — сказал он, положив нежную руку ему на плечо и успокаивающе сжимая. — Это правда, что герои должны быть сильными и улыбаться, когда сталкиваются с опасностью, но в конце концов, они все еще люди. Даже самые лучшие и опытные герои должны иногда плакать. Мидория шмыгнул носом и коротко кивнул, прежде чем вытереть рукавом остатки слёз. — Простите, я испачкал вашу рубашку… — пробормотал он. — Тебе не за что извиняться, юный Мидория. Не хочешь ли прогуляться со мной? После секундного колебания он кивнул, и они пошли рядом, держась поближе к воде. Некоторое время никто из них не произносил ни слова, только шум волн, бьющихся о берег, нарушал тяжелую, но уютную тишину между ними. Наконец, по прошествии, казалось, нескольких часов, Тошинори откашлялся. — Итак, юный Мидория, как твои новые условия жизни? Ты хорошо ладишь со своей приёмной семьёй? — спросил он, молясь, чтобы его слова не были бесчувственными. Мальчик повернулся к нему с лёгкой мрачной улыбкой и любопытным блеском в глазах. — На самом деле, я живу с братом последние несколько дней, так что это не такая большая адаптация. Глаза Тошинори расширились от удивления. — Понимаю… не знал, что у тебя есть братья или сёстры, мой мальчик. — У меня только один. Брат, я имею в виду, — сказал он, почесывая щеку, выглядя почти смущённым. — Честно говоря, иногда я забываю, что у меня есть брат. Он на пятнадцать лет старше меня, поэтому переехал, когда я был совсем маленьким. К тому же, он всегда очень занят работой. — Похоже, вы оба отдалились друг от друга. Вы хорошо ладите? — спросил Тошинори, озабоченно нахмурившись. Глаза Мидории расширились, и он дико замахал руками перед собой. — О нет, всё совсем не так! Мы очень хорошо ладим! Просто… — его преемник испустил лёгкий вздох, опустив руки по бокам, — я очень о нём забочусь, правда, но наши отношения немного… сложные. — Не могу сказать, что полностью понимаю, мой мальчик. С другой стороны, у меня никогда не было братьев и сестёр, так что… Его прервал тихий смешок. — Нет, я бы сказал, что у большинства братьев и сестёр нет таких отношений, как у нас. Они довольно уникальны. — Понимаю. Ну, я рад, что кто-то присматривает за тобой. — М-да… — Мидория остановился, как вкопанный, нервно дёргая себя за рукав и устремляя взгляд в землю, — я… я подумываю о том, чтобы сказать ему. Про Один За Всех. Тошинори чуть не поперхнулся собственной кровью от шока. Он постоял немного, кашляя, а Мидория с озабоченным выражением лица хлопал ему по спине, прежде чем набрал достаточно воздуха, чтобы заговорить. — Могу я спросить, что привело к этому? — спросил он. Мидория поднял голову, чтобы посмотреть на океан перед собой, с мрачным выражением на лице. —…Последние несколько дней я много думал. О маме, — сказал он, прерывисто вздохнув, прежде чем продолжить, — я собирался сказать ей. Я не знал, когда, может быть, когда я закончу школу или когда дебютирую. В любом случае, я хотел, чтобы она знала. Он глубоко вздохнул и выдохнул. — Я хотел, чтобы она увидела, как я становлюсь героем. Я хотел, чтобы она знала, как усердно я работал, чтобы попасть туда. Я хотел, чтобы она знала, что кто-то такой же удивительный и героический, как Всемогущий, увидел потенциал в Деку, никому не нужном. Тошинори хотел что-то сказать, сказать своему преемнику, что он никогда не был просто никем без причуд, но слова застряли у него в горле. Он мог только слушать. — Я хотел быть её героем, как она была им для меня. Но теперь… — из глаз его ученика потекли новые слёзы, — теперь она никогда не увидит во мне героя. У меня не было возможности сказать ей или поблагодарить за всё, что она для меня сделала! — Мидория вцепился в его рубашку и сгорбился, волны агонии исходили от маленького тела. Тошинори Яги посмотрел на своего преемника, горе и сожаление пожирали его изнутри и несли груз, который не должен нести ни один ребёнок. Он смотрел на этого мальчика и видел себя младшего, испуганного, потерянного и одинокого, оплакивающего потерю своего наставника и укрывающего так много секретов и силы, которая не чувствовалась его собственной. Он надеялся, что юный Мидория никогда не будет чувствовать себя так, что ему не придётся пройти через то же самое, но у судьбы, очевидно, были другие планы. — О, мой мальчик… — он потянулся, чтобы притянуть своего ученика ближе и заключить его в ещё одно объятие, но прежде чем он успел это сделать, Мидория внезапно выпрямился и посмотрел на него. — Именно поэтому я и хочу ему всё рассказать. Я не хочу повторять одну и ту же ошибку дважды. Я не… не хочу жить с этим сожалением. Только не снова, — сказал он, всё ещё плача сквозь своё решительное выражение. Учитель знал, что Мидория просит разрешения, хотя в этом и не было необходимости. Даже когда он был на самом низком уровне, казалось, что он всегда думал о других, а не о себе. Тошинори потребовалось время, чтобы собраться с мыслями, отодвинуть в сторону своё горе ради своего ученика, прежде чем ответить. — У меня больше нет Один За Всех, мой мальчик, теперь она твоя и только твоя. Ты можешь поделиться этой тайной с кем угодно, тебе больше не нужно моё разрешение на это, — сказал Всемогущий, и его собственные слова ранили то немногое, что осталось от его гордости, — однако, я предупреждаю тебя, что эта тайна в плохих руках может быть фатальной. Поэтому я спрошу тебя, юный Мидория: ты искренне и от всего сердца доверяешь своему брату? Мидория смахнул слёзы с его глаз и посмотрел на него с абсолютной решимостью. — Полностью. Я доверяю ему свою жизнь, — сказал он без тени сомнения в голосе. Тошинори кивнул. — Хорошо, я рад, что у тебя есть кто-то, на кого ты можешь положиться. Может быть, когда-нибудь ты познакомишь меня с ним? Его преемник издал тихий смешок, который он не совсем понял. — Да, уверен, что вы ещё встретитесь в будущем. — Я с нетерпением жду этого. Мидория слегка улыбнулся, прежде чем вытер рукавом остатки слёз. — Юный Мидория… — нерешительно произнёс он, не совсем уверенный, стоит ли продолжать. Он посмотрел вниз, увидел внимательный и ободряющий взгляд своего ученика и принял решение. Прежде чем заговорить, он глубоко вдохнул оставшимся лёгким. — Юный Мидория, я понимаю, через что ты проходишь. Может быть, несправедливо сравнивать их, но я… тоже кое-кого потерял, когда был ненамного старше тебя. Он слабо услышал, как у Мидории перехватило дыхание, а глаза расширились. — Ваш предшественник? — тихо переспросил он. Тошинори кивнул. — Возможно, мы не были связаны кровными узами, но для меня она была дороже семьи. Я очень долго переживал скорбь и печаль, вызванные её смертью, мой мальчик, и я знаю, что это трудно, но ты справишься. Но ты должен помнить, что ты не обязан делать это в одиночку. Если тебе когда-нибудь понадобится поговорить с кем-то, я всегда, всегда буду рядом с тобой, Изуку. Он едва успел собраться с силами, как его ученик врезался в него и обнял за спину. — Спасибо, Всемогущий, — пробормотал мальчик ему в грудь. Он ответил на объятие затуманенными глазами. Тошинори больше не был Символом Мира. Он не мог вынести десятки людей в безопасное место или победить злодеев одним ударом. Теперь его тело было лишь тенью расцвета. Но даже несмотря на то, что его дни героических спасений закончились, он всё ещё молился, чтобы это иссохшее, полумёртвое тело было достаточно сильным, чтобы спасти последнего человека. Он всё ещё надеялся, что достаточно силен для Изуку.

***

Было четыре часа утра, когда Шота вернулся домой из патруля, чувствуя себя совершенно измотанным. Он проковылял в гостиную и, едва держась на ногах, поставил на пол свою рабочую сумку и портфель. Он хотел было рухнуть на диван, но передумал, увидев своего кота, Кохаку, лежащего на одной из подушек. Пока Шота волочил ноги через кухню, чтобы добраться до своей спальни, он заметил три вещи, которые заставили его остановиться. На кухонном столе стояла тарелка онигири, завернутая в пластик — вероятно, ужин, который приготовил для него брат. На прилавке лежала записка от Изуку с сообщением, что он отправился на пляж Дагоба и скоро вернется. Раздвижная стеклянная дверь на задний двор была открыта, на заднем крыльце горел свет. Шота устало вздохнул. У него было чувство, что он знал, кто был на его заднем дворе, видя, как не сработала сигнализация в его доме, но он по-прежнему был осторожен, когда подошёл к открытой двери. Там, босиком на покрытой росой лужайке и определённо не спя, как следовало бы, стоял его младший брат. Ярко-зелёное электричество потрескивало вокруг него, когда он стоял в боевой стойке, выставив вперёд кулаки в серии ударов, будто вёл спарринг с невидимым врагом. Лицо его было напряжено, на лбу выступили капельки пота. Шота несколько мгновений молча наблюдал за происходящим, прежде чем заговорить. — Твоя позиция слишком узка. Изуку от неожиданности споткнулся, едва не уткнувшись лицом в траву, прежде чем быстро взял себя в руки, восстановив равновесие. Шота не мог не ухмыльнуться при виде этого зрелища. — Господи, ты меня напугал. Я тебя совсем не заметил, — выдохнул он. — Я герой подполья, моя работа — быть незаметным, хотя тебе следовало бы быть более внимательным к своему окружению. Твоя форма была приличной, но тебе не помешало бы немного поработать, в один прекрасный день я сяду и научу тебя правильно бить кулаком, может быть, тогда ты перестанешь ломать себе кости, — сказал он, критикуя и поправляя больше по привычке, чем по другой причине. — М-м-м, в следующий раз у меня получится лучше, — сказал Изуку, хватая принесённое полотенце и вытирая пот с тела. — Знаешь, в прошлый раз, когда я проверял, «не ложись поздно» означало «ложись спать в разумное время», а не «улизни на ночной пляж, а потом тренируйся до рассвета», Изуку , — Шота сверкнул глазами. Мальчик, о котором шла речь, вздрогнул и отпрянул. — Извини, я забыл выбросить записку, когда вернулся. И я действительно поспал, просто проснулся полчаса назад и не мог заснуть снова. Я думал, что мне стоит утомить себя, прежде чем отправиться обратно в постель, клянусь, я не нарочно не ложился спать, — кротко защищался он, виновато глядя в землю. Шота закрыл глаза и вздохнул. — Ты ведь не скоро заснёшь, правда? — Скорее всего, нет. В моей голове сейчас много всего происходит. Я хочу спать, но не думаю, что смогу прямо сейчас. — Входи и садись, я приготовлю нам чай, — сказал он, возвращаясь в столовую и ожидая, когда брат последует его примеру. Он быстро побежал на кухню и схватил две кружки, наполнив их горячей водой, прежде чем потянуться за ромашковым чаем. Шота плюхнулся на один из стульев в столовой и передал одну из наполненных чаем кружек через стол, где сидел Изуку. Брат принял чай с тихим бормотанием благодарности, прежде чем подтолкнуть тарелку с онигири к Шоте настойчивым взглядом, безмолвной, но несговорчивой просьбой. Учитель закатил глаза и схватил один из рисовых шариков, откусив от него большой кусок, прежде чем положить обратно, пообещав, что закончит позже. Оторвавшись от своей закуски, он заметил, что Изуку беспокойно ёрзает на стуле. — Расслабься, ты не в беде. По крайней мере, не сейчас, — подумал он. — Что? А, ну да. На самом деле, меня это не очень беспокоило. — Тогда о чём ты беспокоишься? — Просто… мне нужно кое о чём поговорить. С тобой. Ему потребовалась вся сила воли, чтобы не застонать, зная, что это только отобьёт у брата охоту говорить. Конечно, Изуку «проблемный ребёнок» Мидория должен был выбрать именно этот момент, чтобы открыться. Очень маленькая и очень соблазнительная часть его хотела попытаться оттолкнуть его, пока он не заснёт, но он сразу же отбросил эту мысль, как только она появилась в его голове. Он должен был сделать это для Изуку. — Ладно. Что это? — спросил Шота, стараясь, чтобы его голос не звучал пренебрежительно или устало, как всегда. Изуку удивлённо поднял глаза. — Ты хочешь поговорить сейчас? Ты уверен, что не хочешь подождать, пока мы немного поспим? Ты выглядишь измученным, нии-сан. — Ты буквально только что сказал мне, что не можешь уснуть, поэтому я решил, что сейчас самое подходящее время для этого. Я могу наверстать упущенный сон позже. Изуку нерешительно кивнул, прежде чем сделать большой глоток чая. Шота старался сохранять спокойное выражение лица, но это становилось всё труднее и труднее, поскольку он продолжал замечать поведение своего брата. Костяшки пальцев мальчика побелели на керамической ручке кружки, он держал её мёртвой хваткой, поднося чашку к губам, а другую руку сжал в кулак, пытаясь скрыть дрожь. Его глаза блестели от непролитых слёз, а взгляд был устремлён вниз, намеренно избегая зрительного контакта. Чем больше Шота видел, тем больше волновался. Изуку был в ужасе. Он собирался протянуть руку и, ну, сделать что-нибудь, но прежде, чем он успел, Изуку поставил свою почти пустую чашку, по-прежнему не глядя на него, когда он заговорил. — Я… я лгал тебе. О моей причуде, — хрипло прошептал он. Шота моргнул, он, конечно, не ожидал, что об этом Изуку хотел поговорить, но не значит, что он не собирался слушать. Он слегка кивнул, показывая, что брат завладел всем его вниманием. — Настоящее название моей причуды: Один За Всех… Изуку все рассказал Шоте. Он рассказал ему о встрече со Всемогущим и раскрытии его секретов, о его жестоком обучении на Дагобе и о вступительном экзамене. Он описал видение предшественников во время Спортивного Фестиваля и открытие полного покрытия после тренировки с Гран Торино. Он даже поделился тёмной историей, связывающей Все За Одного и Один За Всех. Шота слушал всё, его голова кружилась от новой информации. Он чувствовал себя так, словно ему только что дали последний и самый важный кусочек головоломки, которую он не знал, что разгадывает. Многое стало кристально ясными, но значительно более сложным, как следовать за шёлковой нитью к её источнику только для того, чтобы найти её сплетённой в самой большой в мире паутине, связанной и запутанной с другими нитями, которые все ведут к одному: Всемогущий. Первым его побуждением было закричать и проклинать Символ Мира за то, что он возложил такое тяжёлое бремя на ребёнка, его брата, но он знал, что это только ухудшит ситуацию. Он уже собирался отругать Изуку за то, что тот оставил его в неведении относительно чего-то столь важного, но остановился, как только увидел его лицо. Изуку выглядел таким испуганным, маленьким и беззащитным, свернувшись калачиком со слезами, угрожающими пролиться, когда он наблюдал за реакцией Шоты. Именно этого он и боялся. Шота глубоко вздохнул. Ни Изуку, ни Всемогущий не могли уйти безнаказанными, но сейчас было не время. Ему нужно было закончить то, что они начали. — Почему ты не сказал нам раньше? Изуку вздрогнул и отпрянул ещё сильнее. — Мне пришлось. Это… это был не мой секрет, — тихо сказал он. Шота издал тихий усталый вздох. — Ты отправился на Дагобу, чтобы встретиться со Всемогущим, да? Изуку коротко кивнул. — Он знает, что я твой брат? Изуку покачал головой. — А Всемогущий знает, что я теперь знаю правду о твоей причуде? Изуку на мгновение заколебался, прежде чем ответить. — Он знает, что у меня есть брат, и что я собирался рассказать ему про Один За Всех, но он не знает, что Айзава Шота — мой брат. Он снова вздохнул. Отлично, всё стало намного сложнее. Шота закрыл глаза. У него было чувство, что он уже знал ответ на вопрос, который собирался задать, но нужно было убедиться. — Почему ты говоришь мне это сейчас? Изуку напрягся и перестал ёрзать, уставившись в свою теперь уже пустую кружку. Затем он поднял голову и устремил взгляд на задний двор, его лицо было печальным, но безмятежным, будто он смотрел на закат. — Всемогущи больше не владеет Один За Всех, так что ничто не мешает мне рассказать тебе об этом сейчас. Вот и всё… Изуку повернулся к нему лицом. Шота всегда умел читать брата, он был открытой книгой с золотым сердцем в руке. Он всегда мог сказать, когда он был счастлив, или зол, или расстроен. Но выражение, которое сейчас было на лице Изуку, было непроницаемым, и это пугало. —…Я так и не сказал маме. Я собирался сказать ей, сказать вам обоим, рано или поздно. А теперь не могу. Я не… я не хочу повторять ту же ошибку снова, — сказал он, борясь со слезами. Его голос звучал так устало и побеждённо. Было так много недосказанности, и Шота не притворялся, что знает их все, но он знал своего брата достаточно хорошо, чтобы сказать наверняка, какие из них были самыми важными. Шота встал, обошёл вокруг стола, положил руку на дрожащие пальцы брата и опустился на колени, чтобы быть на уровне его глаз. — Изуку, тебе никогда не нужно было доказывать себя мне, нам. Мы гордились тобой с самого начала, ещё до того, как ты получил свою причуду. Зная, откуда она взялась и как тяжело ты работал, чтобы сделать её своей, я только горжусь ещё больше, и я уверен, что мама подумала бы также. Глаза Изуку расширились, прежде чем он отвернулся и уставился в пол. — Изуку. Посмотри на меня. Пожалуйста. Мальчик помедлил, прежде чем медленно повернуться к нему лицом, его щёки теперь были мокрыми от слёз. — Причуда или не причуда, но ты всегда был её героем. Изуку судорожно вздохнул и начал причитать. Он бросился в объятия Шоты, который подхватил его и притянул к себе. — Прости, — всхлипнул он в рубашку, — прости, что не сказал тебе раньше… — Ш-ш-ш, всё хорошо, — сказал он, успокаивающе поглаживая Изуку по спине. Вскоре он устал и заснул в объятиях Шоты. Он осторожно поднял спящего мальчика и отнёс его в комнату, положив под одеяло. Шота вгляделся в умиротворенное выражение его лица. Сегодняшний день был необычайно тяжёлым для них обоих, и он знал, что это только первые шаги к исцелению. Шота знал, что дальше будет только тяжелее, но он был готов сделать это тысячу раз, если это означало, что он сможет увидеть Изуку снова самим собой. Шота нежно поцеловал мягкие зелёные кудри Изуку, стараясь не потревожить его. Он бросил последний взгляд на брата и тихо закрыл за собой дверь.