Ртуть и сера

— Олег, не кури, пожалуйста, в гостиной. Обои из китайского шелка впитывают запах. Целый дом в твоем распоряжении, но только не дизайнерские обои. Олег тогда с недоумением посмотрел на Сережу, который брезгливо взял пепельницу двумя пальцами и отнес ее на кухню. В чем состоял этот «прикол» он так и не смог понять, только осознал, что пока не в теме происходящего. Сережа вел себя странно. Сережа иногда был не Сережа. Ночных кошмаров становилось все больше, и Волков уже знал, что подскочит с кровати посреди ночи и ринется в Сережину спальню даже не соображая, инстинктивно, как волчица на скулеж детеныша. Сергей упоминал, что иногда он спит паршиво, но о таком речи не велось — утром он был чуть более хмурый, чем всегда, но не помнил, что происходило ночью. — Тебе нужно обратиться к врачу, — сказал Волков. — Подумаешь, кошмары! — отмахнулся Разумовский. — У кого их нет? — У меня, например. Что тебе снится? — Не знаю. Не помню. Ерунда какая-то: крылья, когти, перья. Чернота. Волков мог настоять и заставить его сходить на прием к специалисту, Сергей бы уступил ему, поддался убеждению, но Олег первый дал слабину, признаваясь себе, что ему самому необходим этот контакт. Эта маленькая — эгоистичная — близость, о которой Сергей не догадывается, потому что Олег не рассказывал, что приходит его утешать, как маленького. Волков чувствовал себя на своем месте только тогда, когда ощущал его тепло рядом. Он прижимал к себе стянутое напряжением тело и наслаждался тем, что может это делать. Без какого-либо сексуального подтекста, как очень близкий человек. Сексуальный подтекст появился, — он его не ждал — спустя несколько таких ночей, когда Сергей, успокоившись, вдруг развернулся к нему лицом и прижался холодным носом к его шее. Волков не стал убирать его руку со своего бока, но подумалось почему-то, что было бы неплохо, опусти Сережа эту руку чуть ниже и левее. От этой мысли кровь сразу ударила в голову, Волков высвободился и ушел, поклявшись больше не приходить. Во всем виновато было долгое отсутствие секса. Что еще? У него просто давно не было женщины, а тут такой сильнейший физиологический стимул. Еще и с намеками — о том вечере, когда Сережа обмолвился про ресторан и потрахаться, он прекрасно помнил. Хоть и не понял смысла этого перформанса. Терпел, затыкал уши наушниками, когда Разумовский выл по ночам, хотя хотелось пристрелить и его, и себя, чтоб оба не мучились, пока кошмары не прекратились. Правда, Сережа стал еще страннее. Проспал до вечера, чего с ним никогда не происходило, а потом, выйдя к ужину, сказал, что все-таки поедет на юбилей к важной шишке, от которого вчера открещивался. — Что там, к девяти надо? Успею костюм выбрать, — зевнул он, садясь за накрытый стол — и готовкой, и уборкой, и прочими домашними делами занималась Тамара, домработница средних лет, немая от рождения. Волков ее видел только перед завтраками-обедами и иногда с пылесосом в коридорах, в остальное время ее было не найти. — Из всех двадцати твоих черных? — заметил Волков. — Трудный выбор. — Точно! — щелкнул пальцами Разумовский. — Это идея. Закажу что-то менее черное. Прямо с доставкой на дом. Волков ждал, что из известного в северной столице бутика ему привезут что-то нетривиальное, но классического кроя, однако, когда Сережа вышел в гостиную в бордовой тройке и оранжевых очках, произнес: — Ты в этом поедешь? — А как надо? — усмехнулся Сережа. — Могу в костюме Адама. Мы с тобой, кстати, хорошо смотримся. Разумовский шагнул совсем близко, нос к носу, сдвинул очки на лоб и потянулся поправлять бабочку Волкова. — Это что там у тебя оттопыривает край пиджака? — спросил он незнакомым тоном. — Пистолет? — В кобуре, — ответил Волков скупо. — М-м-м. В кобуре. Люблю опасных парней. — Я не знал, что ты любишь парней. — А ты знал, что сам их любишь? Волков нахмурился: — Что за игры, Сережа? Ты под наркотой? — Ты — мой лучший сорт героина, Олежа. А я теку по тебе, как школьница по вампирам. Так и продолжая хмуриться, Волков смотрел в его глаза, но с не романтическим посылом — проверял, дрожат ли и расширяются зрачки. Однако все было нормально, алкоголем от Сергея тоже не пахло, как и травкой. Значит, либо стебался с непонятно какой целью, либо у Сережи конкретные проблемы. На юбилее шишки Сережа пил. Бухал, как не в себя, как будто мог утром обнулить печень так же просто, как конституцию, и белое вино лилось в него так же легко, как коньяк и шампанское. Волков, наблюдая за процессом смешивания, морщился, представляя ощущения Сережи, когда это все всосется в желудок. Пока элита сидела за столиками у сцены, где надрывалась прокуренным голосом джазовая певичка и саксофон, Волков свободно перемещался по залу, следя, чтобы к Сереже не приближались подозрительные личности и даже официанты, хотя чуть позже выяснилось, что следить нужно было за самим Сережей. Единственное, что мог заметить из своего положения Волков, так это то, что Разумовский много пьет, много говорит, много смеется, его много абсолютно везде — звука, цвета, движения. К середине вечера он вытянул из-за стола какую-то дамочку в перчатках и заставил ее танцевать, а после этого началось совсем мракобесное — Сережа плюнул в лицо юбиляру, сдернул со спинки стула пиджак и сообщил, что уходит, потому что не может больше находиться в свинарнике. В машине он завалился на сиденье и уложил голову на колени Волкову. Тот глянул на водителя, которому было плевать, чем занимаются в салоне, и сказал: — Не знаю, как ты будешь извиняться перед ним. — Не буду извиняться, — ответил Сережа, глядя на него снизу. — Он мудак. Он зарезал проект с благотворительностью больным детям на корню. — Таких много. Каждому в лицо плюнешь? — До кого дотянусь. Тем более, мы это проходили. Волков уже не удивлялся, как на такого, по сути неконфликтного Сергея, сыпались угрозы. Дома он набрал ванну, залез в воду и закрыл глаза, расслабляя мышцы и стараясь не думать о сегодняшнем вечере. Вода была очень горячей — в детдоме не имелось никакой другой, кроме вот такой, почти кипятка, и ледяной. Из двух зол приходилось выбирать меньшее, а потом он привык. Оттуда же взялась привычка не запирать двери, потому что в ванную каждые три минуты заглядывали воспитатели, и упаси бог, если кто-то задвигал щеколду. Потом построили общий душ, и это оказалось хуже тесной старой ванной, одной из двух имевшихся. В душе не было перегородок, сплошной кафель и лейки в ряд. Вспомнился Сережа, который мыться с еще полудюжиной мальчишек не хотел, и его за это опять отхлестали по рукам. Под локтями у него тогда еще зеленели старые синяки, а поверх них накладывались новые, и глаза у него были страшные, дикие. Как сейчас, когда он внезапно вошел, скинул халат у двери и прошел к ванне. Волков молчал — не знал, что говорить, а Сережа, опустившись в воду и устроившись напротив, вытянул ноги вдоль его ног. — Помнишь, как ты мне кораблики делал? — спросил он. — Мы их потом обмазывали воском от свечки и пускали по лужам. Или вырезали плоты из пенопласта. Я потом, когда жил с теткой, пробовал делать сам, но у меня не получалось так красиво. Олежа, скажи честно, ты же скучал по мне? — Конечно, мы же с детства вместе были, — ответил тот, отодвигаясь к краю. — Тебе не кажется, что… — А мы и сейчас вместе, Олежа. Просто были далеко друг от друга несколько лет. Я тогда тебя выпросил не знаю у кого, сопли по морде размазывал: хочу друга. Настоящего, верного, на всю жизнь, как в книжках. Я бы все равно тебя нашел, Олежа. Стопа Сергея под водой задела живот Волкова и прижалась к паху. Волков резко поднялся. Точнее, хотел подняться, но Сергей рванулся вперед, перехватил его руки и опрокинул в воду. Ударившись затылком о дно, Олег мотнул головой, но перестал дергаться, — на мгновение — пока губы Сережи прижимались к его губам. Тут, на дне, под слоем пены, было хорошо. Как в утробе — нет времени, нет внешнего мира, тепло и уютно, пульс в ушах и тот успокаивал, если бы еще не нужно было дышать… Сережа с шумом откинулся назад, расплескивая воду, а следом, схватившись за бортик, сел Волков. Глотнул воздуха и покосился на Разумовского, который провел ладонью по мокрым волосам, усмехнулся и выбрался из ванны. — Придешь меня утешать сегодня, Олежа? — спросил он, вытираясь большим белым полотенцем. — Теперь, точно — нет, — проговорил Волков. — Подумай, Олежа. Я не гордый. Я сам могу прийти. Значит, знал. Значит, все это время Сергей знал об этом и молчал. Странно только, почему сам не полез, если столько раз Волков предоставлял ему такую возможность. Все его бывшие рыжие были истерички. И вот опять он на те же грабли. Только у этого еще и беды с башкой.