Меркурий значит непостоянство
7 мая 2021 г., 12:13
Сара любит замороженный йогурт из ларька уже почти пожилой миссис Стюарт — покупает его, щедро зачерпывает ложкой и размазывает по языку, закатывая глаза от удовольствия. Во вторник и субботу она покупает черничный и лишь в четверг — фруктовый. Эмбер уже чётко запомнила такую последовательность, вплоть до времени. Она помнит и то, что, когда стаканчик Сары пустеет и отправляется в мусорное ведро, маленькую пластмассовую ложечку она оставляет во рту, словно леденец. Пинает камушки на асфальте, поднимает голову к небу и в один момент становится такой задумчивой, такой далёкой и невероятно-непостижимой, что Смит никогда не решается подойти к ней в такие моменты, даже если королева школы её замечает.
Ещё Сара любит кофе — предельно горячий кофе. Горячий настолько, что он кусает горло, обжигает его стенки, разливается в желудке, словно лава. Эмбер никогда не поймёт, как подобное может приносить кому-то удовольствие, но у каждого свои странности. Порой по пути до школы Смит видит, как из бумажного стаканчика Сары струится пар — даже в тёплую осеннюю погоду. Как она подносит его к губам и неспеша, с абсолютно равнодушным лицом делает несколько глотков за раз. Эмбер однажды попробовала сделать то же самое, но в первую же минуту обожглась, и язык её болел ещё несколько дней, прежде чем дурацкий ожог спал.
— На Меркурии очень сильные перепады температуры, — почти беззвучно произносит мистер Смит, склоняясь к плечу дочери и подглядывая в её альбом для рисования.
Эмбер дёргается от неожиданности — она не слышала, как отец вошёл к ней и подошёл сзади, — а затем оборачивается, и во взгляде её читается вопрос.
— Может опуститься до минус ста восьмидесяти градусов и подняться свыше четырёхсот, — отвечает мужчина, рассматривая очередной рисунок талантливой дочери.
Перепады температур — как же ей это знакомо. От леденящего взгляда до жгучей ярости, которая ощущается на коже, стоит попасться Саре под горячую руку. Её настроение порой скачет, как по синусоиде, поднимаясь до максимального значения и опускаясь ниже допустимого минимума, но оно никогда не отображается на графике её жизни ровным, прямым лучом. Знала бы Сара, как Эмбер ненавидит тригонометрию.
— Он должен быть меньше.
— Что? — младшая Смит встряхивает головой, словно возвращаясь к разговору, а затем наблюдает, как отец указывает пальцем на один из кружочков на бумаге.
— Смотри: он у тебя почти того же размера, что и другие планеты, — объясняет мужчина. — А Меркурий должен быть совсем маленьким, понимаешь?
Девушка слушается и поспешно стирает карандашный грифель, но следы от него всё равно остаются. Как напоминание о том, что не всё в этой жизни можно стереть ластиком. Но даже поверх этого хаоса она вырисовывает небольшой кружок между Солнцем и Венерой, и мистер Смит одобрительно улыбается.
— Ну вот, так намного лучше.
— Милый, спускайся, я ужин разогрела, — где-то в дверях раздаётся голос матери, и Эмбер переводит взгляд на неё.
— Иду, — мужчина кладёт руки на плечи дочери, опускается к её волосам и быстро целует в макушку. — Покажи потом, что получилось.
— Хорошо, — отвечает девушка, и мистер Смит, наконец, отходит от неё, выходя вместе с женщиной из комнаты.
Эмбер опускает глаза к рисунку. Взгляд её прикован лишь к исправленному Меркурию и отказывается перемещаться на любую другую планету. Меркурий недооценивают, причём напрасно. Ни одна живая душа не выживет в таком противоречивом климате.
Противоречива ли Сара? «Интересный вопрос,» — думает Смит. Эта девушка действительно за доли секунды может превратить насквозь пронизанное ледяными обломками тело в угольки, головешки, пепел. Не зря она выбрала себе именно этот цвет волос — очень символично.
Эмбер прикусывает кончик карандаша и прикрывает глаза. В голове, словно по космической орбите, вращается лишь до боли знакомый образ. Сара кружит голову, от неё в одно мгновение пробегает холодок по спине и потеют ладони. И как она умудряется вызывать одновременно и жар, и озноб? Смит вздыхает, не в силах подобрать ответ.
На рисунке чётко изображены крупные фигуры, и маленький шарик никак не вписывается во всю эту картину. Выглядит нескладно, несуразно, нелепо, что хочется наплевать на комментарий отца и снова сделать его одного размера с той же Землёй или, например, Марсом. Но рука Эмбер замирает, пальцы нервно подрагивают над бумагой, не в состоянии коснуться ластиком небольшой планетки на фоне своих величественных братьев. Словно ребёнок в мире взрослых.
Смит ничего не знает о детстве Сары. Абсолютно. Она скрытная и замкнутая вопреки её бесподобному образу холерика. Вся жизнь Сары — театр, и только последний идиот не понимает этого. Но почему-то действительно никто не понимает. Кроме Эмбер. И ей даже по-настоящему интересно, какая Сара на самом деле. Например, какой у неё тип темперамента, ведь самый агрессивный — это наверняка очередная сценическая роль для выступлений на публику. Будет очень забавно, если окажется, что Сара меланхолик.
Эмбер наблюдает за девушкой целыми днями. Не потому, что не может оторвать глаз, а потому, что стремится постичь её маленький мир, скованный стальными цепями без какой-либо возможности подобрать ключ. Но каждый раз, каждый день, каждую минуту всё одно и то же: Сара приходит в обновках, ярко красится, командует всеми, заигрывает или унижает, и если раньше от таких будничных картин у Смит лишь устало закатывались глаза, то теперь она понимает, что девушка явно сталкивалась с дефицитом внимания и теперь пытается всячески заполнить свою внутреннюю пустоту. Это так чертовски очевидно, что Эмбер бьёт себя по лбу от досады, ведь она могла догадаться ещё в первый день, когда на свою голову сцепилась с королевой школы и потом ещё долго не могла от неё отвязаться.
И всё же, откуда у Сары эта хоть и распространённая, но серьёзная вещь? Все её слова и действия так отчаянно кричат: «Заметьте меня!», «Посмотрите на меня!», «Я здесь, я существую!»
— Мама, смотри, что я сделал! — где-то за окном воодушевлённо кричит мальчик, и Смит раздражённо подходит к раме, чтобы закрыть его и не слышать отвлекающего уличного шума. Но руки её замирают в неуверенности, когда она видит, как ребёнок суёт какую-то простенькую поделку женщине, а та, даже не удостоив его взглядом, лишь тянет за собой, словно плюшевую игрушку.
— Рон, выброси это, — всё же повернув голову на несколько склеенных шишек, отвечает она, а когда мальчик не слушается и прижимает вещь к груди, вырывает её и кидает куда-то в сторону. — Ты же не собирался тащить это домой?
С Эмбер хватит. Она одним движением закрывает окно, выключает в комнате свет и падает на кровать.
— Не думай о Саре, не думай о Саре, не думай о... — шепчет Смит. — Чёрт!
А может... Нет, вряд ли. Королева школы наверняка никогда не была обделена вниманием родителей и безусловно была любимицей в семье. Это подтверждает её всегда идеальный маникюр, ухоженные волосы, многочисленные аксессуары, дорогая косметика и одежда и вообще... И вообще, от неё, очевидно, просто откупаются. Просто говорят: «Сара, не мешай», «Сара, уйди», «Сара, отстань», а затем сыпят на её голову деньги, с фальшивой улыбкой целуют в щёку и рассказывают сказки о том, как она любима.
Эмбер закусывает губу. Скорее всего, она сама себе всё придумала и просто пытается оправдать чужое поведение. Да, именно, придумала. Сара просто выскочка, которая бросается из крайности в крайность, вот и всё. Без причин. Выскочка, которая любит замороженный йогурт по чётным дням недели и горячий кофе — по нечётным. Как Меркурий, который никак не может определиться, быть ему холодным или нет.
