точные науки

      Перед глазами пелена.       Несколько морганий.       Изображение постепенно становилось четким, но что-то было не то. Похоже уже утро, в помещение через окно просачивался свет.       Книжный шкаф, миниатюрная ваза, иконы, скрипка, очень красивая картина на стене, цепляющая взгляд...       Это заставило задуматься, что дома у него такой точно не висело. У него дома такой картины быть не могло.       А где он сейчас тогда, если не у себя?       Николай открыл глаза полностью. Он решил приподняться, но почувствовал, что на нём что-то лежит. Перевёл взгляд на своё туловище, после чего всё стало ещё более непонятно.       Он лежал без рубашки, а его тело обнимала одна рука. Блондин слегка покосился в сторону, где к его плечу прижималась черноволосая макушка. Достоевский ещё не проснулся и продолжал крепко спать.       На бледном лице сразу проявился румянец, а в глазах застыли непонимание и шок. Он резко приподнялся на одном локте, не обращая внимания на лежащую на нём руку.       Только потом ему пришлось болезненно сомкнуть зубы и зажмуриться, ибо в голове раздалась сильная боль, а в ушах зазвенело.Он запустил левую руку в челку, наклоняясь вперёд и опуская голову.       Воспоминания о вчерашнем стали разом всплывать в мыслях, оставляя за собой много смешанных эмоций. Гоголь вспомнил, как ходил в магазин за крепким алкоголем, потом вернулся к Достоевскому. Они расположились на кухне и хотели немного выпить.       Он помнил много смеха, веселье, шум, отрывки разных историй, табурет. На кухне цельная нить воспоминаний и обрывалась, после оставались только те мгновения.       Николай, несомненно, и раньше испытывал похмелье, хотя и выпивал он нечасто. Но такой сильной и резкой боли после алкоголя у мужчины ещё не было.       Сейчас Гоголь не помнил о пьяных падениях Фёдора, их танцах и песнях, своих странных действий по отношению к Достоевскому. Всё произошедшее в ванной также стёрлось из памяти вместе с тем самым падением, от которого и происходили все боли.       Рядом с Николаем ощутились короткие движения. Фёдор начал просыпаться и едва приоткрытыми глазами обратил взгляд на Гоголя, который сидел на кровати, схватившись за голову.       — Что с тобой? — ровным и тихим голосом поинтересовался физик, продолжая смотреть на Николая.       Ответа сначала не последовало. Гоголь ждал, когда звон стихнет, а голова прекратит раскалываться хоть частично. Спустя несколько минут он заговорил.       — Скажи лучше, ты помнишь, что мы делали? — Николай рассчитывал, что Фёдор будет помнить больше в отличие от него. Его очень интересовало узнать, где сейчас его рубашка, почему он просыпается с обнимающим его вплотную Достоевским, и какого черта по всей комнате разбросано различное барахло. И почему он вообще не ушел домой, как хотел изначально.       — Пили, — без лишних слов спокойно отрезает Фёдор.       — Да что ты? — Николай нервно засмеялся и покосился на Достоевского. — Нет. Что мы делали после того, как выпили?       — Я не помню, — Фёдор приподнялся, после чего чёрные пряди ещё сильнее рассыпались по лицу, а фиолетовые глаза неотрывно смотрели прямо в душу.       Гоголь вздохнул и аккуратно встал с постели, стараясь не доставлять своей голове ещё большего дискомфорта.       — У тебя голова не болит? — Николай обратил вопросительный взгляд на Фёдора, стоя уже на полу.       — Немного, —выдержав паузу и качнув головой ответил Достоевский.       Николай подумал о том, что даже не смотря на количество выпитого алкоголя, голос мужчины сохранял свою бархатность, хотя и стал едва слышимо хриплым.       — Тебе сегодня не нужно в школу? — Задумчиво спросил Фёдор и изогнул бровь, сохраняя невозмутимость на лице.       В голове у Гоголя что-то будто щелкнуло, и немного подумав он двинулся к дверному проёму, ступая по-прежнему осторожно, но не медлительно.       Мужчина потянулся к карманам своего серого пальто, которое гармонично висело на новом чёрном крючке в коридоре. Ему хотелось достать оттуда свой телефон, чтобы посмотреть на время. Николай помнил точно, что сегодня он должен вести занятия ученикам. Стоило только понять, когда ему начинать выдвигаться.       В голове посеялось совсем маленькое, но нехорошее предчувствие. Николай не находил никаких ярких предпосылок к чему-то плохому, не смотря на все утренние события, среди которых были пропажа его рубашки, моментами по-прежнему ноющая голова, и его коллега по работе, у которого он проснулся в его квартире и его постели. Утренние проблемы и странности, которые ещё можно было уладить, если в нескольких словах.       Но тем не менее в голове томилось необъяснимое чувство тревоги, которое крылось где-то в глубине сознания, и Гоголь успешно его игнорировал.       Засунув руку на этот раз в нужный карман, Николай вытащил оттуда свой сотовый.       Достоевский тем временем вяло встал и сел на край кровати, начиная не торопясь и легкими движениями убирать смолистые волосы с лица, которые закрывали уже почти весь взор. Потом он притронулся и к деревянному детализированному гребню, лежащему на белой прикроватной тумбе, после постепенно проводя им по волосам. У Фёдора были прямые и послушные волосы, к которым как раз подходил гребень.       На экране блокировки с обоями, на которых стояло изображение белых голубей в полёте, высвятилось время. Сначала Николай так и завис над своим телефоном, веря в то, что отображаемые цифры это некая ошибка, но точно не правда. Может, из-за алкоголя, или может сбилось время.       Но настенные часы Достоевского над кладовой добивали собой все сомнения. Время на экране никак не изменилось, не уменьшилось, а часы продолжали показывать тоже самое. Вот и сработало дурное предчувствие, которой минутами ранее проносилось в его мыслях.       — Вот дерьмо.. — выговорил блондин, и небрежно убрав телефон в карман брюк резкими шагами зашел обратно в комнату.       — Если я сейчас не потороплюсь, то опаздаю! — раздражительно обращался Николай к Фёдору, при этом ходя по помещению, будто не зная, что ему сейчас делать и с чего начинать, но не обращая на физика взгляда.       Достоевский положил гребень обратно на гладкую поверхность и устало посмотрел на Николая.       — Где моя рубашка? — Вопрос звучал твердо и нетерпеливо, а сам Николай смотрел по сторонам, пытаясь зацепиться взглядом за элемент одежды.       — Посмотри в ванной?       — Что ей там делать? — Гоголь немного сузил глаза и напористо остановился взглядом на брюнете.       — Если хочешь, то на кухне. У тебя есть выбор, если тут её нет? — Фёдор говорил спокойно, слышалось, что он уверен в своих словах. Но этот тон также доказывал, что он не пытается попрекнуть Николая или выставить себя умнее. Максимум, он по доброй воле давал совет.       Гоголь ничего не ответил и молча быстрым шагом покинул помещение.       Действительно, рубашка лежала брошенной на полу в ванной. Взяв её в руки, Николай на радость заметил, что она не была мятой. Мятой...       Блять       Чего нельзя было сказать о его брюках. Он посмотрел себя, и понял, что те были смяты по максимуму, это не могло не бросаться в глаза.       Гоголь старался оценить масштаб ущерба, продолжая стоять с рубашкой в руках. Меньше, чем через час, он должен уже вести урок. До своего дома от Достоевского идти ему было бы ещё очень долго, а ехать минут пятнадцать. Не учитывая ещё и того, что автобус нужно вдобавок дождаться, а после ехать от дома в школу.       Нет, он не успеет.       — Успехи, вижу, есть? — задумчиво тянул Фёдор, провожая взглядом вошедшего в комнату Николая, который в процессе шага торопливо застегивал верхнюю пуговицу.       — Как она там оказалась.. — Николай, скорее, отвечал не собеседнику, а негодавал сам себе вслух. Рядом с книжным шкафом на стене висело большое ослепительно-чистое зеркало, к которому Гоголь вернулся. Наклоняться ему было не нужно, ибо с Достоевским они были почти одного роста. Фёдор, может, на сантиметров пять был ниже, а зеркало он повесил, основываясь на своём росте.       — Я уже не успею зайти к себе, — блондин, хмурясь, поправлял неуложенную растрепанную чёлку, которой уже мало чем можно было помочь.       — У меня есть глаженные белые брюки, которые я давно не ношу. Они сильно похожи на мои, в которых я являюсь в школу. Можешь надеть, — предлагал Достоевский, немного сгорбившись и скрещивая руки на коленях.       — Что? — Не отрываясь от зеркала недовольно высказал Николай. — Я не буду, это слишком. Мне не хочется надевать твои брюки. Темболее, если они и так похожи на те, которые ты носишь, — договорил он это, подключаю к делу уже вторую руку. Чёлка казалась безнадежной.       — Как хочешь, — Фёдор пожал плечами.       — Мне срочно нужна расческа и лак для волос, — нервно говорил Николай.       — Гребень на тумбе, почти законченный лак лежит в коробке, задвинутой под книжным шкафом. Прижатой к стенке. — Достоевский, если верить его словам, не возражал, что Николай на время воспользуется его вещами.       — Только гребень?.. — Гоголь спрашивал это не с придиркой, а скорее с надежной, что был ещё шанс на расчёску, при этом не спеша подходя к прикроватной тумбе.       Фёдор спокойно кивнул.       Николай вздохнул и подхватил рукой детализированный предмет, возвращаясь к своему отражению. Потом он опомнился и присел на колени, начав тянуть руки под шкаф.       Он вытянул старую, тёмно-коричневую коробку, но без следов пыли. Недолго копаясь, он достал нужный лак, при этом встряхнув его.       Несколько минут Гоголь напряженно возился перед зеркалом, стараясь совладать с последними остатками лака для волос и гребнем. На него внимательно смотрел Достоевский. Это было намного сложнее, ибо волосам Николая намного больше подходила привычная расческа. Но он всё-таки смог нормально уложить чёлку. Бесспорно, не так идеально, как в другие дни, но хорошо.       Задвигая коробку обратно, мужчина успел зацепиться взглядом за прозрачный флакон, стоящий на одной из книжных полок за стеклом.       — Я могу воспользоваться твоими духами? — Гоголь мотнул головой в сторону, а потом обратно обратил вопросительный взгляд на Фёдора. Он не привык куда-либо выходить, при этом не воспользовавшись своими духами или туалетной водой, да чем угодно.       — Можешь, — прозвучал бархатистый голос.       У Николая было чувство, что возможно он это делает зря, и лучше бы он день обошёлся без приятного аромата, но отступать уже не хотелось. Врятле кому-то будет дело до того, что Гоголь пахнет духами физика. Да и вовсе, скорее всего никто этого даже и не заметит.       Пшикнув на себя пару раз, он вдохнул приятный лёгкий запах, который ощущался как лаванда и жасмин.       Николай напряженно погрузился в свои мысли и на минуту присел на край кровати, склонив голову и сверля взглядом свои колени.       Достоевский медленно и аккуратно подхватил его косу, осторожно поглаживая пальцами сплетенные белые волосы.       Гоголь краем глаза это заметил и обернулся в левую сторону.       — Ты что делаешь?       — Просто, — отстраненно отвечал Достоевский, не отрываясь от процесса и заинтересованно смотря на белоснежную простую прическу.       Николай странно на него посмотрел.       — Прекращай, я сейчас встану и буду заплетаться заново, время у меня не бесконечное, — спустя паузу высказал он Фёдору.       — У тебя красивые волосы...       Николай уже начинал вставать, но на этих словах замер. Он пока не торопился ничего говорить.       — Можно я их расчешу и заплету тебя заново? — Задумчиво проговорил Достоевский, а проницательные фиолетовые глаза в упор посмотрели в гетерохромные.       Гоголь вновь не понимал, что ему отвечать на слова Феди. Они вводили в легкий ступор.        Но Достоевский не отводил свой глубокий взгляд, продолжая ждать ответа.       Николай уже открыл рот, и сначала он хотел отказаться на это странное предложение, но потом задумался. Может, так будет даже лучше? У него все равно плохо получалось совладать с этим гребнем, а время всё шло.       — Хорошо. Если хочешь — делай.       Фёдор едва заметно секундно улыбнулся и взял в одну руку предмет, после положив его рядом с собой на постель.       — Развернись ко мне спиной.       Николай молча повернулся как нужно, и ожидал, как сейчас его начнут расплетать.       Фёдор медленно стянул белую резинку с косы в цвет волос Гоголя. Он аккуратно начал расплетать растрепанные локоны, и в конечном счете на длинной спине лежали длинные красивые распущенные волосы.       В правую руку Достоевский взял гребень, и осторожно провёл им по белоснежным прядям в первый раз. Спустя небольшую паузу, он продолжил медленно и аккуратно водить зубчиками по растрепанрой шевелюре. Левой рукой он моментами придерживал и немного перебирал белые локоны, а правой бережно водил гребнем от корней и до самых кончиков.       Николаю нравилось, что все действия Достоевского не доставляли никаких дискомфорта и боли. Он расчесывал его с осторожностью. Было даже приятно.       Когда перед глазами были расчесанные роскошные волосы, Фёдор убрал гребень обратно, и уже двумя руками делил их на три толстых пряди. Достоевский начал сплетать их друг с другом у самых корней, что мягкие подушечки пальцев в начале касались тыльной стороны шеи.       Коса вышла очень красивой и аккуратной, по всей длине не торчало никаких лишних волосков. Последним штрихом Фёдор осторожно закрепил волосы белой резинкой, чтобы ничего не расплелось.       — Вау, знаешь, получилось красиво... — Проговаривал Николай, заинтересованно осматривая длинную косу. В его глазах, кажется, успели заплескаться игривые искорки. Он неподдельно улыбнулся.       Но уже в следующее мгновение глаза широко распахнулись и блондин резко вскочил, а новозаплетенная коса вспархнула в воздухе за спиной.       — Я не должен опаздать! — Конец фразы доносился уже с прихожей.       Достоевский тоже приподнялся с постели, но уже не спеша и аккуратно, в понимании, что сейчас нужно будет выпроводить химика с квартиры.       Николай торопливо надевал тонкое пальто. Он очень беспокоился, что все старания окажутся напрасными, и он все равно опаздает. Натаниэль от него потом точно не отстанет, и будет высказывать долгие выговоры.       Рюкзак одним быстрым движением был накинут на плечо, а свободная рука привычно тянулась за шляпой. Только вот пальцы ничего не нащупали...       — Фёдор, шляпа... — Он остановился, когда взгляд уперся в Достоевского, стоящего в дверном проходе. В руках он держал знакомый головной убор.       Физик спокойно стоял и смотрел фиолетовыми глазами внимательно, прямо в душу. Белая большая по размеру футболка была смята, в точности как и брюки. Не смотря на расчесанность, чёрные пряди продолжали опадать на лоб и щеки. Взгляд его выглядел очень усталым и больным, но умиротвореным. Выглядел Фёдор сейчас достаточно болезненно, что неудивительно после их вчерашней вседозволенности, но так... по-домашнему уютно.       Бледная кисть грациозно выхватила из его рук шляпу, которая в тот же момент стала украшать белоснежные волосы.       — Спасибо, — Николай несильно и коротко засмеялся. Он стоял уже полностью готовый, на этот раз не забыв ничего.       Достоевский слегка улыбнулся одним уголком губ, подходя ближе к гостю. Он взял ключ и уверенно повернул им в замке дважды.       Гоголь хотел было надавить ладонью на дверь, но вдруг обернулся лицом назад и решил добавить.       — Больше мы пить не будем, — он улыбнулся и засмеялся, теперь уже более звонко, закрыв глаза. Ладонь сползла вниз по поверхности двери.       — Почему же? — Фёдор изогнул бровь, спрашивая бархатным голосом.       — Как минимум последствия не из лучших, — спустя небольшую паузу блондин дополнил, — и ещё алкоголь может плохо сказаться на твоём здоровье.       Фёдор сузил глаза, не отводя их от Гоголя. Он сейчас смотрел так, как тот самый ботаник, который укоризненно хмурился, когда при нём ошибались по его пониманию в очевидных вещах. Такой взгляд Николаю уже не понравился, теперь в нём был упрек.       — Ты говоришь глупые вещи, алкоголь не сможет помешать процессу моего выздоровления. Как и помочь.       Гоголь вздохнул и слегка заметно пожал плечами.       — Пить я с тобой все равно не буду, — на этой фразе Николай повернул лицо обратно на дверь, — сегодня я, к слову, не зайду.       Достоевский выжидающе смотрел в спину мужчине, покрытую серым пальто. Он знал, что Николай ещё что-то добавит.       — Ты и так справишься.       — Подожди, — отрезал голос позади.       — А? — Гоголь повернулся назад полностью. Теперь он точно не знал, что Фёдору ещё могло быть нужно. А ведь время продолжало идти, оно не могло сделать паузу лишь ради одного Гоголя с его проблемами.       — Тебе же дали мой номер телефона, как и остальное?       — Ага, — Николяю стало интересно узнать, с какой целью Фёдор задал этот вопрос.       — У меня твоего нет. Продиктуй мне его, чтобы на всякий случай я смог тебе позвонить. Ты же понимаешь?       И вновь умный и внимательный взгляд, смотрящий неотрывно в упор.       Николай в самом начале очень удивился такой просьбе, но потом решил, что поступить так всерьёз будет благоразумным решением, да ещё и покончить со всеми этим, убегая на работу, тоже сильно хотелось.       — Диктую, готовься...       Достоевский вытащил треснутую ручку из серой сумки, прихватив вместе с ней смятый клетчатый лист блокнотного формата.       Николай четко продиктовал Фёдору каждую цифру своего номера, а затем сразу распахнул рукой входную дверь и полетел вниз по лестнице. Уже нельзя было задерживаться и на секунду.

***

      Николай быстрым шагом поднимался по ступеням к школьному входу. Запыхавшись, тяжело дыша... Повезло ему может только в том, что Фёдор жил относительно недалеко от учебного заведения.       Ждать автобус было бы чертовски рискованно, поэтому Гоголь практически бежал на свою работу, стараясь успеть к первому уроку всеми силами.       Ветер оказался сильным, весь путь за спиной блондина развивалось серое пальто, а аккуратная коса буквально летела следом за быстрым Гоголем.       Николай дергает рукой ручку железной двери у главного входа, по обоим сторонам от которой висело немало плакатов. Если приглядываться, то можно было увидить нахвалявшие школу стихи и некоторые фотографии, на которых были ученики на крупных соревнованиях или олимпиадах.        С трудным дыханием и волнительным взглядом он попал в здание. Охрана, стоящая у входа, ничего с него не спросила. Им было все равно, они давно знали и помнили Николая, поэтому без колебаний его пропустили.       Двое мужчин, молодой и зрелый. Первый был тощим и низким, большую часть времени он просто стоял с кислым лицом , сонно смотря в пол. Волосы у него были короткие, мышиного русого цвета, выглядели словно неаккуратно подстриженные, да и вцелом имели нездоровый вид. Руки с закатанными рукавами слегка мятой синей рубашки он скрещивал за спиной. Его коллега по должности, тот, что старше, был намного толще и на несколько сантиметров выше. На его лице крепко надеты очки с толстой черной оправой, вжимаясь в поблёскивающее лицо. Он стоял прямо, с опущенными руками вдоль туловища. Взгляд бодрый, но явно враждебный, а блондинистые волосы в странной причёске короткими редкими прядами падали на лоб. Одежда кофейных тонов была на нём в обтяг.       Гоголь был готов пройти в основной коридор и быстро попасть на лестничную площадку, но он заметил рядом с собой движение.       — Здравствуй, — коротко кивнул головой уверенно-проходящий мимо Готорн, держа в обоих руках документ, на который и был обращён его взгляд.       Николаю удалось мимолетно увидеть некоторые слова, среди которых были: ИЗО, заявление, рассмотрение...       Для него это не было важным, но напрашивалась мысль, что этот документ мог быть связан с Рандо, преподавателем по ИЗО в их учебном заведении. Он, вроде, собирался перезжаить в более тёплые места, поближе к морю. Николай не замечал его в школе уже как минимум неделю. Может, уехал? Заявление об увольнении тогда должно было быть написано куда раньше. Впрочем, неважно.       — Здравствуйте, Натаниэль, — быстро и скомкано бросил Гоголь, не намеренно выдавая часть своих эмоций.       Строгие глаза переместились на блондина. Тот, похоже, собирался идти дальше, но под взглядом директора ожидающе остановился.       — Николай? — Натаниэль вопросительно и самоуверенно вскинул бровь, голос не шелохнулся.       — Да?       Ему сейчас только Готорна не хватало, вот же.       — Что случилось? — Натаниэль оценивающе осмотрел Николая взглядом с ног до головы.       — Всё как обычно.       Но изначальный его голос и запыхавшийся вид с мятыми брюками говорили всё сами за себя.       — Ты опаздывал.       Гоголь ничего не отвечал и опустил взгляд. Похоже, он попал. Оставалось надеяться, что поручения в наказание не будут применять критические и слишком сложные меры.       — По тебе очень заметно, — отрезал Натаниэль. Спустя короткую паузу, он добавил, — Чтож, молодец, что успел. До твоего урока ещё минуты две.       Гоголя сейчас вполне удивили те слова, ибо он был уверен, что просто так его теперь не оставят. Может Натаниэль высказывает недовольство только в случае, если опаздание уже успело произойти? Николай не мог об этом судить, ибо раньше не сталкивался с опазданиями, или "почти" ими.       — Но сначала выслушай меня. Прежде ты должен быть внимательным и относиться ко времени более ответственно. Для нашего учебного заведения это важно. Различные обстоятельства не должны тебе мешать. Если повезло на этот раз, то не значит, что повезёт во второй.       — Я понял, — эту фразу Николай произнёс стойко и уверенно, и не оборачиваясь, почти побежал к лестничной площадке.

***

      — На сегодня мы закончили! — Гоголь ярко улыбнулся ученикам, убирающим в портфели свои тетрадки с учебниками, чтобы быть готовыми выйти на перемену.       В кабинет он на этот раз неожиданно ворвался в последние секунды до звонка на первое занятие. В начале суетился, делал много резких и поспешных действий, пытался сделать беззаботное вступление к уроку.       Ученики тогда заметно удивились, переведя взгляды на внезапно распахнувшуюся дверь. До этого они увлечённо говорили и смеялись, уже подумав, что химик к ним сегодня не придёт. Но урок всё же состоялся.       По Николаю было заметно, что он сегодня какой-то другой. Пришёл поздно, на ходу придумывал, что они будут делать на уроке, вид у него был не грациозный и лёгкий как обычно, голову будто что-то тревожило. Из внешнего вида выделялась небрежность брюк, когда в любой иной раз вся одежда на нём была выглажена с иголочки.       Николай сегодня расслабиться не мог, весь день мысли мешались в голове. Ему не нравилось, как всё пошло ещё с самого утра. Всё вокруг раздражало, нервировало. Прежде всего ему не нравился он сам.       Ещё с самого момента, как он только зашёл за порог. Коса может и была красивой, рубашка не мятой, пахло от него прекрасно, но эти запыханность, суетливость, которые находили отображение на его лице... Действия были не собранные, в всегда ярких, игривых и бодрых глазах чуть заметно покраснели сосуды. Он выглядел разбито, будто очень нуждался во сне.       А брюки... Это вызывало такой явный стыд. Хотелось запереться в своём кабинете и не вставать из-за стола, чтобы этот позор никто не видел. Он никогда не позволял ходить себе в нестиранной или неглаженной одежде, всегда следил за своим видом, чтобы не выглядеть неряшливо...       Гоголю не хотелось сегодня попадаться на глаза к никому. Ежеминутно он прокручивал в голове то, как его занятия побыстрее закончатся, он вернётся к себе домой, погладит брюки, отоспится, и забудет это как страшный сон. А уже завтра, он вновь грациозно зайдёт в здание, с растянутой уверенной улыбкой, игриво щуря свои гетерохромные глаза. Вся одежда на нём будет сидеть как нужно, а запах от него будет исходить ярко-ощутимый цитрусовый и свежий.       Не смотря на всё желание закрыться на замок и не высовываться, работа оставалась работой. Ему приходилось здороваться с учениками, объяснять у доски материал, когда нужно ходить по классу, закрывать и открывать подросткам двери.       Настроение было подавляющее, вдобавок ему нужно было метаться меж двух кабинетов по разным этажам. Каждый раз он старался быстро пройти необходимое расстояние до нужного класса, пытаясь двигаться незаметно вдоль стен. Сталкиваясь взглядами со своими учениками, которым он вёл уроки, он сразу моментально отводил глаза и шёл ещё быстрее.       На перемене перед последним уроком, когда Гоголь с мрачныим лицом сидел напротив выключенного ноутбука, к нему снова зашёл музыкант.       — Отчего ты такой потухший, Николай? Чем занимался? — Около рта Иван держал маленькую форфоровую светло-серую кружку без узоров, конечно-же наполненную чаем.       Гоголь отстраненно на него посмотрел заебавшимися глазами. Гончаров стал внимательным взглядом изучать Николая, в процессе немного нахмурившись и сощурив глаза.       — Ты... Точно не заходил к Фёдору? — Аккуратно предположил Иван.       — Заходил, — отрезал Гоголь.       — Но ты же говорил, что... — начинал Иван, а в голосе зародились нотки возмущения.       — Говорил. Но моя шляпа осталась у него.       Гончаров помолчал. Наверное, он сейчас обдумывал всё сказанное химиком, но по кислому лицу уже было видно, что он заметно этому не обрадовался.       Музыкант, медленно делая шаги, осторожно подходил поближе к Николаю, будто желая что-то понять. Такие шаги, которые обычно делают тайные шпионы, или охотники, которые вот-вот поймают свою добычу, но все равно напряжены.       Остановившись от учительского стола в шагах десяти, Гончаров длительно втянул в лёгкие воздух и выдохнул, после вновь смотря на блондина. Но на этот раз глаза будто... Отображали собой что-то злое.       — Ты у него ночевал? — напористо и твердо задал вопрос Иван.       — Возможно.       — От тебя разит его духами, — осуждающе хмыкнул Гончаров, задернув голову, — да вы выпивали.       — Я не спорю, но это ты то как понял?       У Гончарова в глазах всплывали самые разные эмоции. Его так удивляло, с каким спокойствием Николай всё это произносил, и что даже не постарался ничего отрицать. Будто он говорил про какие-то совсем обыденные простые вещи.       — Твой вид, глаза, мятые брюки, парфюм Достоевского... Всё указывает на то, что ты переночевал у него! Но ты бы не остался с ним просто так, а по твоему... Отрешенному виду, легко понятен вывод, вы выпивали алкоголь, — четко и эмоционально выговорил Иван, недружелюбно пиля Николая взглядом.       — Да, ты прав, — Гоголь наоборот отвернул от Гончарова свой взгляд, досадно вспомнив про брюки.       — Так спокойно будешь это говорить? — Не мог принять ситуацию музыкант.       — Разве сейчас мне нужно переживать? Тебе в этом разговоре довериться можно, у тебя нет смысла, как и желания меня выдавать.       — Рассказывать остальным я не буду, но ваше поведение возмутительное.       — М? — Николай повернулся обратно на мужчину и вопросительно на него смотрел.       — Выпивать перед рабочим днём! О чём ты думал? — Словно чья-то мать стал негодовать Гончаров.       — Изначально мне и не хотелось пить много. Я признаю свою вину, не стоило так заигрываться, — в конце фразы Николай тихо и коротко засмеялся.       — Ты мог опаздать, придти пьяным или с сильным похмельем... И ещё, ты вообще думал о Достоевском? Он болен! Как ты мог позволить ему выпивать? — Продолжал возмущаться Иван.       — Сомневаюсь, что этот случай как либо сможет повлиять на его здоровье, — Гоголь легко улыбнулся, вспоминая свои же слова и утверждения вчерашним днём, которые вновь повторял Достоевскому этим утром.       — Вполне сможет. Фёдор болеет, ему нельзя сейчас пить. Ты должен за этим следить.       — Я больше и не хочу с ним пить, — спокойно утвердил Николай.       Некоторое время они делили помещение в молчании. Гоголь сказал уже всё. Только Иван, похоже, желал высказать что-то ещё.       Помолчав ещё немного, он начал:       — Я не понимаю, почему следить за Фёдором поручили тебе, а не мне, — голос оставался недовольным, но уже не пылал так сильно эмоциями, — вы даже не были знакомы. Не разговаривали, не общались. Ты и его имени должно быть не знал. Преподаешь в школе ты всего второй год, в том время как мы три года преподаем вместе бок о бок! Мы ведём разговоры почти каждую перемену, проводим вместе школьный досуг. Чем думал Натаниэль, когда назначил тебя! — После своей речи Иван отпил из кружки чай.       — Мне кажется ты слишком напрасно расстраиваешься. Да и думаю, у Натаниэля на это есть причины. Тебе сейчас нужно готовить Луизу на важный музыкальный конкурс, которая с одного из тех классов, которым я преподаю химию. Она, к слову, молодец, хорошо учится. Ещё ты классный руководитель девятого, которому в этом учебном году сдавать экзамены. Учитель музыки в нашей школе только ты, и предмет всем учащимся с первого по восьмой объясняешь тоже только ты. Моя же загруженность ограничивалась всего тремя восьмыми классами. Понимаешь? Свалить на тебя ещё и опеку над Достоевским было бы слишком. Вдобавок и неудобно... Физику бы все равно оставили на меня, потом могла бы возникнуть только лишняя путаница.       — Может и так, — спорить Гончаров не стал, но по прежнему недовольному и злобному голосу становилось ясно, что слова Николая на него сейчас никак не подействовали.       Когда музыкант попрощался и вышел, в воздухе продолжала висеть негативная и недовольная аура, до которой Гоголю дела не было. Брюки, чертовы брюки.       Как устранить его с дороги? Отравить? Подставить? Наклеветать? Как же сильно... Он мешал.

***

       Следующий день. Четверг.       На этот раз Николай пришел в учебное заведение как вчера и предполагал. На лице сияла яркая улыбка, глаза довольно стреляли по сторонам. Чёрный жилет красиво дополнял белую рубашку, полосатые брюки идеально выглажены, а лаковые туфли ярко блестят. Шёл он уверенно и статно, держа руки за выпрямленной спиной. Он больше не пахнет лавандой и жасмином, только яркими лаймом и гранатом. Каждому знакомому ученику и коллеге он кивал, мог даже сказать несколько слов, ему больше нечего было стыдиться в этот день. Коса гипнотизирующе пархала за ним, завязанная яркой красной бархатной резинкой. Гоголь пришёл ровно за полчаса до первого занятия, его ничего не беспокоит, а настроение было на подъёме.       — Как тебя звать?       — Рампо Эдогава, — четко и самоуверенно выговорил ученик своим звонким голосом.       А, так вот кто он. Гоголь помнил, как Достоевский хвалил его умственные способности, преподнося их выше знаний Агаты.       Это оказался тот самый парень с коричневым панчо, чёрными очками, и скучающим всезнающим видом. На сегодняшнем занятия Гоголь решил вызвать его к доске, а то до этого выходило так, что спрашивал он только Кристи. Та и не против, но проверять знания остальных тоже нужно.       — Рампо, иди решать задачу у доски, — Николай улыбнулся и проводил встающего со стула парня взглядом.       Походка у него также была максимально непринужденной и уверенной. Гоголю хотелось посмотреть на его "способности" после такой подачи себя.       И правда, брюнет даже смог удивить химика. Он в считанные минуты решил задачу, будто зная её наизусть, как стих в две строчки. После этого ещё и демонстративно зевнул, и не дожидаясь комментариев педагога пошёл обратно за свою парту.       В конце урока с одиннадцатым классом Гоголь наблюдал, как Эдогава вёл насыщенный диалог со своим соседом по парте, Эдгаром. По о чём-то эмоционально вещал Рампо, волнуясь и сильно жестикулируя. Будто пытаясь что-то доказать. Эдогава, похоже, предпринимал все попытки, на которые был способен, чтобы как-то успокоить парня со значком енота, но тщетно.       Теперь на них уже смотрел не только Николай, а весь класс, когда Эдгар, подтирая рукавом влагу из глаз, резко встал с места и практически выбежал из кабинета. Рампо раскрыл зелёные глаза чуть шире чем обычно и растеряно наблюдал за ним, но недолго думая, тоже поднялся и спешно пошёл следом. Довольно драматичная сцена, что-то подсказывалл Николаю, что Эдгара так волновала именно тема учёбы.       Сегодня Гоголь был должен зайти к физику. Теперь он не отвертится. Проверяя свой телефон, он уже увидел плюс девять новых сообщений от абонента " Мутный физик ", отправленных ещё рано утром. Николаю доставляло удовольствие по-смешному записывать людей в своих контактах, и он не мог пройти мимо номера Фёдора. М. Ф. : «Я жду тебя сегодня.» «Ты должен придти.» «Вчера тебя не было.» «И ещё, будь так добр» «Купи то, что я попрошу.» «Возьми яблок.» «Сладких.» «И вишневый сок.» «Деньги отдам, когда придёшь.»       Николай с ужасом подметил, что Достоевский относился к тем людям, которые ставят точки в конце сообщений. Такое было так непривычно читать. Фёдор ещё и разделил минимальную информацию на несколько частей. Гоголь не мог его понять, и оставляя сообщения прочитанными просто выключил телефон.       Блондин уже не удивлялся, когда у него в дверях вновь стоял ценитель "хорошего" чая, и мурлыкающим голосом закидывал его вопросами, в особенности по части темы о Достоевском. Когда Николай пил свой зелёный чай с бутылки, Гончаров брезгливо морщился, после начиная опять вещать про " эту гадость" .       Стоя в магазине и выбирая яблоки, Николай размышлял о том, как тяжело будет нести брюнету его желанные хотелки. Мужчине было все равно, какие он купит Достоевскому яблоки. Однако он и сам не заметил, как начал выбирать самые наливные, крутив фрукты в бледных руках.       Когда Фёдор открывал ему дверь, и перехватывал к себе в руки пакет с блестящими красными яблоками и картонную упаковку вишневого сока, которую Гоголь вытащил с рюкзака, Николай заметил, что состояние больного явно улучшалось. Ему могло показаться, но Достоевский ему вроде как и улыбнулся.       Пройдя в комнату Фёдора, Гоголь начал доклыдывать о последних событиях, так, чтобы Достоевский слышал его с кухни. Он, видимо, мыл себе там яблоки.       В процессе рассказа Достоевский зашёл к нему за порог, неспешно ступая. Белыми зубами он с хрустом надкусывал помытое яркое яблоко, пока свежие капли воды мелкими струйками стекали по руке до локтя.       Это ему так подходили яблоки, или красный цвет?       — Ивану вот очень не понравилось, что мы пили. Он ещё твой парфюм почувствовал... — продолжал рассказывать Николай.       — Не удивлен, но его это касаться не должно, — спокойно и ровно заметил Достоевский, делая новый укус.       — У твоих Рампо с Эдгаром сегодня произошло представление. Второй со слезами выбежал с класса, а первый побежал за ним.       — Мм... — Задумался Фёдор. — Интересно.       — Теперь я, к слову, признаю умственные способности Эдогавы, ты был прав, — Гоголь посмотрел на брюнета.       — Значит, всё-таки спросил его... — Неодзнозначно тянул Достоевский.       В помещении ненадолго повисла тишина. Гоголь начал постепенно отходить к дверному проёму.       — Николай, — бархатно позвал блондина Фёдор, — может, выпьем сегодня ещё? — Фиолетовые глаза предвкушающе сверкнули.       — Нет. — Наотрез проговорил Гоголь.       — Мы можем быть осторожнее.       — Говорю, нет. Я не хочу повторения прошлой истории, — Николай говорил твердо и не сомневался в своих словах.       — Подумай ещё, — не переставал пытаться уговорить Достоевский.       — Фёдор, я подумал, — Гоголь уже обувался и был готов накинуть чёрный рюкзак, шляпа украшала белую макушку, — открой мне дверь.       Фёдор не стал спорить и пару раз повернул металлическим ключом в замочной скважине.       Достоевский с лёгким огорчением молча провожал взглядом удаляющегося в подъезде по лестнице вниз высокого блондина.       Если говорить честно, Фёдор расстроился.