Километры на месяцы

Серёжа не знает, как ему себя вести. Не знает, как реагировать. Не знает, чего от него теперь ждут. Не знает и знать не хочет, если честно. В принципе, это очевидно. Сейчас, окончательно загнавшись и будучи уже не в состоянии отличать собственные эмоции друг от друга, Серёжа просто пьёт. Дима говорит, что пить надо меньше. Говорит, оказывается, из динамика телефона. — С тобой совсем сопьюсь, — сообщает Серёжа, подтягивая к себе очередной бокал — с чем? — с чем-то крепким. — Поздно уже, спать иди. — Езжай домой, Серёж, пожалуйста. — Не хочу. — А я не хочу вести с тобой светские беседы в два часа ночи о том, что ты там чего-то не хочешь. Надо. — Да оставь меня в покое, я тебя от всей души прошу. Серёжа психует. Снова выключает телефон нахрен. Когда-нибудь для него это определённо плохо кончится — хочется верить, что не этим вечером. Серёже, собственно говоря, психовать противопоказано. Его бесит тот факт, что после того, как алкоголь в бокале кончается, ему и правда вдруг хочется домой. Приходится включить телефон, позалипать на пять пропущенных и несколько сообщений и всё-таки вызвать себе блядское такси. Ну сука. Вот и конец относительно спокойному вечеру. Серёжа накидывает бармену чаевых и выскальзывает из заведения, высматривая белую Хонду. Ну и ладно. Ничего. Хуже уже не будет. Остаётся приехать домой и завалиться спать: всё по одному сценарию, как и в последние пару недель. Серёжа и правда заебался. Это всё происходит на автопилоте. Серёжа не представляет, как вообще внезапно оказался под дверью в парадную с сигаретой в пальцах, но знает, что, по крайней мере, ничего из ряда вон не произошло, раз он здесь. Эмоциональные выгорания — это плохо. Это очень выматывающе, как минимум, и Серёжа, блять, просто не умеет с ними справляться. Последние несколько месяцев оставили его морально выжатым (физически, кажется, тоже). И это наверняка ненормально — несмотря на всю эту хуйню, настолько хотеть увидеть человека, который, отчасти, является основной частью проблемы. «Дим.» «Дим, приезжай, пожалуйста, а?» Серёже невыносимо хочется головой с разбега — и в кирпичную стену. Зачем? Порывается удалить — галочка «прочитано» окрашивается синим, и Серёжа в прямом смысле действительно бьётся головушкой своей многострадальной о холодную поверхность, но несильно, так, чтобы протрезветь хотя бы ненадолго. «Я» «Блять, короче, не надо, нет.» Ответом становится минутное молчание и сбивающее со всех мыслей «скоро буду». Серёжа прикладывается о стену ещё раз, жмурится, едва сдерживаясь, чтобы не заорать, и пытается вспомнить, по какому принципу работает дыхание. Ничего не работает. Серёжа кое-как добирается до квартиры. «Кое-как» — это ещё мягко сказано. Он заваливается внутрь, уже едва-едва на ногах удерживаясь, сползает вниз по чудом закрывшейся двери и, уткнувшись лицом в колени, истерически сжимает пальцы в собственных волосах и жмурится крепко, словно пытаясь удержать себя на этой грани — переступить её подобно смерти. У Серёжи, как у всех, всегда были свои заморочки. Были срывы в формате драк с вещами, были крики, были слёзы. А вот тихого, прогрызающего изнутри ужаса не было никогда. Ужаса перед чем-то совершенно нелогичным, несуществующим, нематериальным. Молчаливого внутреннего кошмара. И Серёжа, откровенно говоря, теряется. Он-то упрямый до невозможности, но молчаливый внутренний кошмар, очевидно, в этом уступать не планирует. Накатывает короткими, но сбивающими волнами, Серёжу потряхивает — тут уже не совсем понятно, от чего именно: не то от внезапного холода, потому что сквозняк в старых домах — норма жизни, а Серёжа успел в каком-то угаре стянуть с себя куртку, — не то от страха. Он просто не может найти себе якоря. Сглотнуть. Выдохнуть. Вдохнуть. Выдохнуть. Простой алгоритм, ничего страшного. Всё пока что работает, как должно. В голове только чересчур громко, а мысли носятся туда-сюда с невообразимой скоростью. Серёжа потерянно оглядывается, будто бы ожидая что-то увидеть или не зная просто-напросто, куда себя деть. Случается. Всякое случается. И такое тоже, правда? Вдох-выдох. На выдохе накрывает снова. Потом на десяток секунд дышать становится легче. Серёже этого мало, он не может просто осознать реальность всю целиком, ему холодно — настолько, что зубы, оказывается, стучат, — и это больно почти физически. Сколько времени? Чёрт, сколько прошло времени? Серёжа сглатывает комок в горле, пытаясь хотя бы немного привести себя в чувства. Теперь мысли вязкие, текут, липнут, мешаются, и Серёже кажется, что он, как дурак, о лёд бьётся со всей дури, потому что не может выбраться. Это отвратительно. Хуже простой злости или понятной обиды. Это неправильно. Ритм дыхания не выравнивается. Это действительно как с водой. Когда перебарщиваешь, не рассчитываешь собственные силы и потом какое-то время только и можешь, что хрипеть, будучи не в состоянии найти себе точку опоры. Правда, без воды в уравнении у Серёжи такое впервые (с мерзким страхом — вместо). Он едва не валится спиной назад, когда дверь неожиданно открывается. Дима по какой-то чистой случайности удерживает, успевая наклониться и ладонью под спину придержать. Серёже не хочется вот так себя чувствовать рядом с ним, но он ничего не может сделать: смотрит потерянно, цепляясь за реальность, воплощённую в кубометрах волнения в чужих глазах. В темноте рассмотреть это не так уж и просто, но Серёжа умудряется. Дима сам пугается невероятно, если честно. Видит, чувствует — хрен разберёшь, но быстро запирает дверь и опускается на корточки перед Сережей так быстро, как вообще может. Видеть вечно слишком хаотичное существо без намёков на какие-то серьёзные проблемы в таком состоянии — это что-то на грани приправленной хоррором фантастики. Дима перехватывает чужую руку. Тремор понятный, очевидный, он оседает на кончиках пальцев, и Дима почти рефлекторно тянет их ближе. Не кусается. Просто целует мягко и коротко, костяшку за костяшкой, позволяя себе успокаивающую размеренность. Ко всему бушующему океану чувств добавляется раздражающая неловкость. Серёжа жмурится, прячась от всего мира целиком и от Димы в частности, и Дима, сам того не понимая, улавливает смысл жеста правильно. — Всё в порядке. Я не уйду. Хотел бы — развернулся бы ещё на пороге. В такие моменты всегда говорят «тише», забивают слёзы фразами «не плачь», но переживания иначе работают. Их нельзя запрещать. Прерывать и купировать тоже. Дима это помнит и почему-то помнит исключительно из универа. Не из семьи. Не из видео, которые смотрел ради интереса. Из универа. Голосом потрясающей преподавательницы по сценической речи. Становится странно, но Диме это сейчас, если честно, очень пригождается. Смотреть в чужие глаза, на самом деле, немного страшно. Страшно осознавать собственную беспомощность перед тем, в чём пренепременно виноват сам, но Дима смотрит. Накрывает ладонью щеку, гладит, теплит. Здесь нужно просто дышать. Осторожность режется в голосе вместе с настойчивой решимостью, и Дима даже не планирует сдаваться. — Сделаешь со мной вдох? А Серёжа кивает. Как-то задумчиво, неуверенно, смазанно. Выдох должен быть длиннее вдоха. Правило простое, осуществимое. А вот прихватывать чужое внимание Дима умеет, пусть и не совсем в бытовом формате. Есть, конечно, свои фишки у каждого. Есть то, с чем работаешь на сцене, и как взаимодействуешь с камерой. Тут другое. Главное — держать зрительный контакт. Тактильный. Чем больше точек соприкосновения, тем лучше. Вернуть, забрать из эмоционального напряжения. Вытянуть буквально за шкирку, растягивая кислород так, чтобы появилась умеренность, а сердце перестало панически грохотать, вписываясь в крепкие ребра. Это физиология, разгон на работе всей дыхательной системы, которая завязана на нервных клетках. Дима знает, а потому действует максимально аккуратно. Просто держит на поверхности, не давая задохнуться, но и не втягивает в реальность резко — мало ли, чем ещё дело кончится. Он не торопится. Не отнимает ладонь от щеки, гладит мягко, второй рукой перехватывая всё ещё дрожащие Серёжины пальцы — защищает. Страх, в свою очередь, отступает. Да, оставляет за собой след из давящей необъяснимой тревоги, непонимания и потерянности в пространстве, но Серёжа ловит себя на том, что хотя бы нормально дышит. Относительно, конечно: воздух растягивается, как будто становится даже тяжелее, несмотря на тот факт, что дышать приходится фактически нормально, правильнее, чем обычно. Дышать приходится в настойчиво-ровном ритме, которым принято унимать панику. Дима думает, что им это подходит. — Пить хочешь? — он, словно боясь спугнуть, совсем осторожно наклоняется поближе. — Я принесу воды. Серёжа тревожно осматривается, но тут же кивает, потому что во рту невозможно сухо. Невыносимо. — Окей. Я не ухожу, — уточняет Дима, медленно поднимаясь на ноги. Это уточнение важное, и Дима, правда, закладывает в него всё и сразу. Идёт на кухню, украдкой оглянувшись несколько раз, чтобы убедиться, что истерика действительно сбавила обороты, и возвращается уже со стаканом — слава богу, не пришлось хотя бы искать минералку. Бутылка сверкнула в лунном свете ещё в момент, когда Дима на кухню заглянул, и это позволило ещё разок выдохнуть: не придётся задерживаться. Остаётся только опуститься на колени, протянуть стакан (просто осторожно вложить в чужую ладонь, подталкивая к губам; так, если бы Серёжа просто физически не мог нормально среагировать на происходящее и сжать крепче пальцы). Серёже иррационально сильно хочется просто свалиться на пол. Сил нет. Ни на что. Даже удерживать этот ебучий стакан, который трясётся вместе с рукой — выльется всё сейчас нахрен, думает Серёжа, пока всё-таки умудряется сделать несколько судорожных глотков. Плохо. Отвратительно. — Спасибо, — вдруг говорит он. От своего голоса такого обычно не ждёшь, если честно, и Серёжа даже вздрагивает. Хрипло и сорванно: не дай боже и правда кричал, кто его знает. В памяти пара чёрных пятен имеется. — Не за что, — мягко отзывается Дима, совсем невесомо накрывая ладонями чужие щёки. Лицо не вздёргивает, не поднимает, не заставляет на себя смотреть, просто-напросто задевает кончиком носа Серёжин — не то чтобы притирается, так, скорее, просто подаётся ближе, чтобы коротко поцеловать, куда получается. Это кажется невозможно важным. — Давай вставать? Пойдём. Серёжа ничего не говорит, но упирается ладонью в пол, чтобы найти себе какую-то опору. Дима ловит руку. — Я здесь. Так легче. Немного, но легче. Дима двигается медленно, будто замирает даже на секунду, чем в действительности встать и потянуть Серёжу за собой. Тут до кровати, если быть откровенным, метров десять, как максимум. Только вот в таком состоянии уверенно пройти двадцать сантиметров — уже победа. У Димы одна забота. Удержать, довести, доказать, что стать вот так, на ногах, можно спокойно, что под ними есть бетон, этажи и земля, и ничего не обрушивается внезапно, если просто встать и пойти. И Дима почти не подталкивает, разве что направляет мягко, и совершенно не отдаляется — тянется наоборот, чтобы поцеловать в плечо. Вот так хорошо. Так всё относительно в порядке. Серёжа замирает почти у кровати, упорно обдумывая дальнейшие действия. Сесть надо. Лечь, да? Да. Опуститься бы аккуратно, но Серёжа в один момент просто забивает и заваливается прямо так, в джинсах и кофте, зарывается в одеяло с подушкой на пару и сворачивается калачиком, словно так его уж точно никто не достанет. Дима опускается рядом. Садится. Ощутимо касается плеча, будто напоминая, что никуда не делся. Всё нормально. Серёжа — сильный мальчик, справится. Единственное, что можно — рядом быть в моменты, когда необходимо. Дима задумывается. Так, на минуту буквально, прежде чем его тянет осторожно поддеть пальцами влажные волосы прямо у Серёжиного затылка. Аккуратно и ласково, чтобы не напугать. А потом Дима наклоняется и касается губами его плеча. Потом изгиба шеи. Он просто, кажется, восполняет то, что не может сказать словами. А Серёжа вдруг говорит. Бормочет, скорее, очень тихо и почти бессвязно, и Дима не верит, откровенно говоря, в то, что слышит. Усталое «не уходи» повисает в воздухе, и Дима вдыхает глубже. Куда там.