западня

      вообще, игоря здесь быть не должно. по-хорошему, по-правде, на самом деле, его тут быть вообще никаким боком не должно, потому что ему сюда, блять, нельзя: он в гребанном черном списке. и тем не менее — он теснит пчелкину плечом, смотрит непривычно открытым из-за отсутствия кепки взглядом, и сережа удивленно замечает, что глаза, которые казались карими, на самом деле — серые, бескровные, с желтыми пятнышками вокруг рваной раны зрачка. сережа почему-то ни капельки на него злится. может от того, что на допросе его и не допрашивали, может от того, что… нет. об этом не думать. нельзя. — ыгхм, — давится вином гром, когда сережа подруливает к нему бочком и цепляет за локоть, быстро уволакивая за прикрытие колонн. — дурак, что ли? — спрашивает у него разумовский. и смотрит: в эти, сука, безоглядно серые, безбашенные, сумасшедшие глаза с искринками безумства и мрачного юношеского адреналина. слова во рту смешиваются в пюре, путаются друг с другом, как мокрые волосы запутываются, склеиваются и не хотят расклеиваться. — угу, — кивает игорь. теперь у него на рубашке желтеет пятно от вина и мягко блестит мокрая нижняя губа: сережа думает, что это — издевательство, и что такое надо запретить законом.       мистерия; истерия; коллапс: лицо игоря без кепки и вечного выражения «я суровейший мент в этом городе и сожру тебя с потрохами, но вытрясу нужные мне сведения» кажется даже красивым. это — издевательство, и за такое надо сажать в тюрьму. игорь — дурак. дурак дурацкий, ебучий гороховый шут, потому что ему черным по белому написали, сказали, проорали: еще раз он появится в этом казино, и выйдет из него уже только изрядно помятым прямиком в руки своих коллег.       абсолютный вакуум в голове: за это сережа его любит. за легкость и простоту, которой он не просто переполнен — но которой он делится. возможно, через тычки, насмешки и плевки, но тем не менее (игоря за такое осуждать нельзя — у него на роже даже без кепки и фингалов написано: «распиздяй») — делится. отдает. всегда отдает и совсем не умеет брать, в этом его единственная проблема, которая и портит большинство их встреч с разумовским, которая портит, в том числе, и эту встречу: совсем незапланированную, нечаянную и отчасти незаконную.       йодид калия — неорганическое соединение, калиевая соль иодоводородной кислоты с химической формулой ki. бесцветная кристаллическая соль, желтеющая на свету: его глаза теплые и прозрачные, и такие же едучие, прогрызающие радужками дыры в сережиной коже лица. игорь гром прячет в рукаве элегантного пиджака такой же элегантный нож-бабочку: серо-стальной, с теплым отливом оттенка белого золота. у разумовского дергается глаз при одном только воспоминании, как игорь бестолково, не глядя, этот нож в руках крутит, когда нервничает. чвак-чвак-чвак — бабочка крутится, вертится, машет крылышками и вот-вот откусит ему кусок фаланги, но ему до балды — он глядит в потолок и грызет нижнюю губу. — может, потрудишься объяснить, что ты тут забыл? — сережа начинает злиться, и слова путаются еще сильнее: они сплавляются между собой, как карамельки, брошенные в одном пакете близь батареи. — м? я? — очаровательный простофиля: разумовский хочет ударить его по лбу. — издеваешься? — издевается; конечно же, издевается; как обычно; ничего нового. — ты же в курсе, что если тебя заметят, то это кончится вообще не так весело? — разве? — гром ухмыляется: сережа залипает на его переднем резце, где сколот малюсенький уголочек — кто-то очень удачно заехал игорю чем-то очень твердым и тяжелым.       господи, думает сережа, я в тебя не верю, но дай мне сил и удачи спровадить отсюда этого недоумка, пока он не натворил дел. господи, я в тебя не верю, но зачем ты создал… его. — дурак, — шипит разумовский. — в этом нет ничего смешного. — еще как есть, — гром гремит рукавом, где спрятан нож и снова улыбается. — слушай, я здесь не под своим именем, не со своими обычными методами и не по самой обычной причине. я не на задании. — а? — сережа глупо моргает и чувствует себя рыбой, выкинутой из воды. — ну. я не на задании. я на свидании. или вроде того. — ты на?.. с?..       и это, наверное, тошнотнее и хуже. это очень странное чувство: когда тебе больно морально, наступает какая-то костная анестезия; словно ты чашка, стоящая на столе, и из-под тебя выдергивают скатерть очень умелые официанты: ты летишь и думаешь, что сейчас расплещешься и расхлещешься, но в итоге ты встаешь на место и как будто бы ничего и не было; но ты знаешь — было; ты знаешь, что ты очень сильно ударился, когда вернулся на место; тебе больно; тебе страшно; тебе плохо; тебе весело.       господи, я в тебя не верю, но разрази меня громом просто на месте. нет, не этим громом. только не им. только не снова; я тебя умоляю; я встану на колени; а я никогда на них не встаю. непрошенное воспоминание: олег, теплые пальцы, теплая улыбка, ногти, царапающие макушку; пульсирующая розовость, зыбкая температурность. почти никогда не встаю.       если бы не игорь, вечер прошел бы даже неплохо. — разумовский? ты чего замерз?       о. да. нужно двигаться. нужно моргать, дышать и улыбаться, продолжая делать вид, что заниматься всем этим — чистейшее удовольствие, тешущее гедонизм.       йохимбе, прорастающее через ребра и легкие, царапало ветками нёбо. слова, отчаянные, ненужные, жалкие, тупые, просились на язык и соскабливались о клыки. сережа их глотал и хотел отплевываться от этого вкуса: горького, полынного, кислотно-соляного.       пульсары красного бешенства под веками: нож гремит, выпадая из рукава игоря. лезвия звякают жалобно, просяще, на одной высоте с собачьим скулежом. пиздец. — а-а-ахрана-а-а-а!!! — кричит какая-то дама в черном, блестящем платье с перьями, делающем ее похожей на пушистую гусеницу. — ля, — говорит гром. — валить надо.       господи, если ты есть, ударь этого идиота молнией прямо в темечко, пожалуйста. какого-то черта, убегая, он цапает за рукав сережу. какого-то черта он выволакивает его на улицу и дышит собачьи радостно, то и дело облизывая губы.       дурак. — еще раз так сделаешь, — с трудом выдыхая. — голову тебе оторву. — глупый, — дружелюбно улыбается игорь.       если бы сережины мысли обрели физическую форму, они бы облепили и занежили игоря до смерти. зацеловались бы под кожу, убили бы его своей сладостью и желанием не-причинить боли. противно. ужасно.       разбей меня. разбей мне лицо, потому что я не люблю человека, которого знаю уже так долго, потому что я не люблю себя, а тебя — люблю. люблюлюблюблюблю и это ужасно, потому что мы знакомы месяц, потому что ты арестовывал меня по подозрению в убийстве, потому что ты спас мою жизнь, потому что ты ты ты ты любишь другую и привел ее сюда на свидание. — о. — замерев, говорит гром. — я должен бы извиниться. за то… что задержал тебя. я… мне жаль. распоряжение сверху было. я… я их отговаривал, но… я… ты же понимаешь, что я тебе объясняю, — смущенно потерев переносицу указательным и большим пальцами, он замолчал.       йодистый калий — разъест сережино сердце и жалко не будет. — ничего страшного. я… понимаю.       естественно, ты все понимаешь, разумовский. разумеется, ты все всегда понимаешь, ты же хороший, ты же умный, тебе же всегда всех жаль, ты же всегда всем помогаешь, да. — даму бросать было не очень вежливо, — выдавливает из себя сережа. как раковую опухоль выкашлял. — о. юлю, что ли? — игорь чуть смеется. — дама… она без меня еще лучше справится. — ладно. просто ты сказал, что у вас свидание, и я…       жестяной стук — он снова крутит в руках нож. нервничает? — ебать, — говорит игорь. — я просто… не совсем верно выразился. у нас конспиративное свидание. чтобы она смогла подойти к какой-то шишке и подсунуть ему жучок.       нежность захлестывала так, что сереже впору было захлебнуться.       боже. — ыгхм, а это вообще законно? — так-то я и сам не знаю, — поморщившись, ответил гром. — она меня потом убьет, но… неважно. куда пойдем?       ь. — эм?.. — вопросительно протянул сережа. — казино теперь для нас закрыто. ну для меня точно. я подумал, может, хочешь сходить со мной куда-то? так сказать, дать мне загладить вину за всю ту херню, что случилась. — игорь, я не обижен… — понимаю! — нож соскальзывает обратно в рукав, когда майор воздевает руки перед собой, показывая ладони. беззащитный жест открытости — убивай хоть здесь. — но… мне так будет спокойнее, ладно?       игорь. игорь. непослушная тонкая прядка, выбивающаяся на высокий лоб, жесткая, но сейчас совершенно расслабленная складка губ, светлые дрожащие ресницы, ловящие блики от фонарей.       разумовский не то чтобы сдается: потому что он не то чтобы сопротивлялся. — окей.       в питере ночью пахнет бензином и шаурмой. игорь выглядит до очаровательного нелепо в строгом костюме с бабочкой и с измазанным соусом ртом.       а сережа охуительно глупо влюблен и не отвечает на стопятьсот пропущенных от олега.       на другом конце города душат прапорщика сорокина.