западня

      если бы игорь умел отматывать время назад, он бы этого не сделал. потому что…       сережа. рыжие волосы под светом фонарей, заливистый, немного нервный, но искренний смех, привычка окать и извиняться. о таком невозможно жалеть, если уж по-честному.       любые проблемы не затмевают этого: ни юлины злые заплаканные глаза, ни ор прокопенко, ни-че-го. — игорь, ты вообще не выглядишь расстроенным! — боже, а я должен? — ыгхм, — покашливает из-за спины дима. — игорь… — я просто не понимаю, — начиная злиться, игорь машет руками. — в чем проблема? если бы я приехал на час раньше мы бы уже задержали убийцу, или что? мы бы спасли этого, — кивая на труп на полу, — или что? нет! конечно, нет! ничего бы не изменилось, мать вашу, так что, пожалуйста, перестаньте трахать мне мозги, я пытаюсь думать!       о. о. о. кажется, это было несколько… лишним. — блять, — потирая переносицу указательным и большим пальцами, говорит игорь. — мне жаль, ясно? просто… хватит уже циклиться на этом.       никто ничего не говорит первые несколько секунд. потом юля подходит ближе и говорит: — игорь, прости.       мокрое и обветренное от слез лицо. мокрые и обветренные слова, которые игорь не заслужил. — а… все нормально. я просто… устал. — ладно, — просто говорит она и грызет губы. — пошли тогда кофе выпьем, что ли?       тонкий кивок в ответ. дима было идет за ними, но она отрицательно машет ему головой. ясно. обсудить решила. это плохо. наверное. — если честно, — едва они выходят за дверь, ее тон становится привычно живым. — я тебя вытащила, потому что там очень душно.       брызги красных волос на ее белой футболке. брызги веснушек на смуглом носике. игоря передергивает от воспоминания о брызгах крови на стене комнаты, из которой они только что вышли. — я понимаю. там правда… тяжело.       кривая усмешечка — ей можно вскрыть себе горло. ей можно обрезать руки и роговицу, если засмотреться не на положенное время. юля-юля-юля. юля замечательная: кожа, колени, брови. ее нежные уши, ее красивые, яркие волосы, ее острый ум и острый язык. юля-юля-юля.       резкое и больное: мне жаль, потому что я ни-че-го к тебе не чувствую. я бы хотел. но мне все равно.       ебаный пиздец — и другого выражения тут не подберешь. она хохочет и бормочет, рассказывает шутки, пытаясь вытащить его из мрачного расположения духа, но…       похуй.       чисто плевать. он не ее сейчас хочет видеть. и это больно. и это ужасно. и это нечестно.       если бы игорь ее обнимал, он бы сломал ей позвоночник.

~~~

— я так устала, не ложилась со вчерашнего дня еще, — ее зубы очень белые и очень ровные. — а еще… — блять. — вырывается у игоря.       ыгхм. — случилось что-то? — скептично вздернув бровь, спрашивает пчелкина.       лучше бы случилось. лучше бы ты разбила мне сердце, тоскливо думает игорь. — о. я просто… — м? просто — что?       а на носу у нее пятнышко от шоколадной глазури с пончика. а сказать то, что копил в себе месяцами, невероятно сложно. — лучше, наверное, сразу, чтобы не тянуть. да?       тонко нахмурившись и явно ничего не понимая, она смотрит на него с настороженным интересом. — если бы я не был таким трусом, я сказал бы это уже давно, юль. но я ссыкло, — улыбнувшись и уткнувшись взглядом в стол, сказал игорь. — блять, игорь гром, ты меня пугаешь. — если честно, юль, я себя сам иногда пугаю. вот в данный момент тоже, знаешь. — просто… скажи, что хотел, и закроем тему. ты убил человека? у тебя украли почку? в чем дело? — она нервно смеется.       о. насколько было бы проще. — знаешь, юля, я тебя совсем не люблю.       вдох. выдох. в-в-выломанные, в неправильную сторону, легкие не слушаются. не слушается гортань. трахея отказывает. — о, — не своим голосом. — о.       нежная тишина виснет над их столиком и остывающим дешевым кофе. — о, игорь. посмотри на меня.       чувство такое, будто его сверху придавило сотней тонн воды. — ничего… ты мне ничего не обещал. и я… все в порядке, в общем. в смысле… мне надо отойти от этого, потому что я… ну, знаешь. слишком уж доверилась сердцу, что было неправильно. ты в этом не виноват, — заметив его открывающийся для очередной извинительной реплики рот, вскинула она палец. — просто… давай пока общаться чуть поменьше, чтобы мне стало легче, ладно? и я не злюсь.       истерика.       катарсис умер и остался гнить в канаве.