западня

— я волновался, — первое, что говорит олег, когда сережа входит в квартиру в шесть утра, весь какой-то помятый и со светящимися от счастья глазами. — ну, допустим, — соглашается разумовский. — если несложно, в следующий раз хотя бы позвони.       движения у него заторможенные, длинные, как у осенних сонных мух: опять всю ночь не спал, а сейчас еще будет спорить. сережу это неимоверно бесит — потому что. потому что они выясняли отношения вчера, позавчера и делать это сегодня, когда на носу важная презентация обновлений, совсем не хочется. — а можешь ты выебать мне мозги чуть позже?       может, объективно, может. и не только мозги. насчет позже, судя по его выражению лица — очень вряд ли. — ты…       если еще не изобрели где-то в секретных лабораториях нато машину времени, сереже стоит заняться этим в ближайшее время, потому что олег вспыхивает за секунду, как лужа бензина, и разумовский уже жалеет, что вообще открывал рот. — блять, — олег потирает переносицу родным уже, привычнейшим жестом. — мы оба устали, да?       еще бы не устать. — поговорим завтра? — окей, — нервно соглашается сережа. — и… прости. за всё. прости.       волков улыбается, — привычнейше, — набок левым уголком рта и чуточку щурится.       олег — букет подсолнухов и русская хтонь, приходящая под вечер чтобы хохотать на людскими страданиями. олег единственный, кто сережу каким угодно примет и принимает. единственный, кто всегда за него, даже когда он не прав. олег готовит лазанью по субботам и вытаскивает его на свежий воздух после тридцати часов беспрерывного беганья строчек кода перед глазами. олег целует только с разрешения и никогда-никогда-никогда не причиняет боли, если сережа сам не просит. олег очаровательно краснеет от солнца. олег всегда был его домом, даже тогда, когда никакого дома не осталось, даже тогда, когда этот дом осколками по морю жизни поплыл. олег — лучший. сережа боится, что он его больше не любит.       дремучая, кислая тоска. — мне тоже стоило бы извиниться.       если бы все было так просто. — нормально… всё… нормально. — я… приготовил завтрак.       разумовский улыбается: олег — он весь в этом. весь: в заботе, в отдаче, в том, чтобы спасать-спасать-спасать, даже если сам ты тонешь в болоте. — апельсиновый сок и тосты?       змейкой юркой по чужому лицу усмешка.       легкая печаль — в зрачках. год назад, подмечая ее, сережа мгновенно спрашивал, что случилось. год назад сережа волновался за олега больше, чем за себя, за свои акции и свою сеть вместе взятые. год назад внутри было тепло. сейчас — только тягуче и привычно.       юность прошла, а привязанность переросла в созависимость. олег перестал быть… олегом. олег стал сережиной лишней конечностью: и привык, и иногда даже прикольно, но мешает и хочется уже двигаться дальше и жить по-новому. но отрезать такое — больно.       больно-больно-больно. — и яичница.       так всегда. так вечно. так, наверное, правильно, потому что сережу, такого разбитого, расхристанного, без царя в голове, никто больше полюбить не сможет. кому он такой нужен?       ь. ьъьъь.

~~~

— вот и все, что я хотел вам рассказать. может быть, вопросы?       единичные руки взлетают вверх и сережа узнает в их движении типичных желтопрессников, поэтому игнорирует, пока не замечает одинокую, подрагивающую в воздухе ладонь.       девушка смотрит прямо и волосы у нее светятся углями дотлевающего заката.       ь. сплошное ь. — сколько взяток вам пришлось дать, чтобы пробиться в бизнес?       о. о. о. это было жестоко. и внезапно. и сережа чувствует, как и без того кое-как держащие его ноги подкашиваются и он не чувствует собственных коленей, перенося весь свой вес на руку, опершуюся на кафедру.       молчание затягивается: не щелкают даже фотоаппараты. не шуршат шепотки, все словно воды в рот набрали. — нисколько, — храбрясь и пытаясь не поддаваться истерике. — очень интересно.       йодистый калий: ее глаза похожи на глаза игоря, когда он думает о расследованиях, они такие же желтовато-серые и прозрачные, глядящие с нездоровой уверенностью в собственной правоте. сережа все еще не чувствует колени.       она похожа на игоря… игорь… стоп.       хреново: гром, что ты забыл в моей голове?       уходи. не сейчас. — если говорить начистоту, несколько раз случалось, что у меня пытались вымогать деньги какие-то ведомства и чиновники, но так уж выходило, что мне удавалось решать эти вопросы законным образом. такой ответ вас устроит?       нежный, достойный кивок и она садится на место, опускает руку, а сережино сердце выламывает засовы грудной клетки изнутри.       не сейчас. пожалуйста, не сейчас.       остро. быстро. нервы напряглись, а расслабляться… а расслабляться они не планируют. им и так нормально.       паническая атака застает его в коридоре, когда он, нервно убирая то и дело падающие на глаза волосы, бредет в поисках лифта, и руки у него подрагивают в разы сильнее, чем у юли пчелкиной, которая черт знает как успела доехать на его презентацию с места убийства кирилла гречкина.       уроборос, паттерн, заевшая пластинка эмоций и мыслей: МЫ СЕЙЧАС УМРЕМ, У НАС НЕ ВЫДЕРЖИТ СЕРДЦЕ ИЛИ МЫ ЗАДОХНЕМСЯ, УЖАСНО, УЖАСНО, УЖАСНО, ПОМОГИТЕ КТО-НИБУДЬ, СПАСИТЕ НАС, ХОТЯ НЕТ, НЕ СПАСАЙТЕ, МЫ НЕ ДОСТОЙНЫ, МЫ НЕ ПРОТИВ СДОХНУТЬ ПРЯМО ТУТ.       скоп журналистов выходит из-за угла неожиданно, и это даже комично: то, как они пару секунд смотрят друг на друга, забывая, что нужно дышать и двигаться. а потом они на сережу бросаются и он убегает, чувствуя, как вспышки камер ловят его нервные лопатки под тканью рубашки и напряженные руки.       каждая дверь — заперта, и в какой-то момент сережа думает, что рухнул в собственный ночной кошмар, провалился в лабиринт, в котором выхода просто не предусмотрено. — ай, — только и пищит он, когда его дергают за локоть в кабину не пойми откуда взявшегося лифта.       и он стоит, смотрит, улыбается, смешно ему, а потом он вглядывается в бледное, мокрое сережино лицо и тревожно делает к нему шаг.       блики от вспышек освещают стекло: плевать, эти фото никуда не продать. — еще раз ты попробуешь не выспаться перед презентацией… — олег потирает переносицу. — ну сережа.       сережа смотрит на него и уголки рта сами собой трясутся в истеричной усмешке.

~~~

      тишина ленивого вечера нарушается игорем, отрядом полиции и предъявленным ордером на обыск.       он длится чуть больше часа, а потом сережу забирают в участок. игоревы виноватые, недоверчивые глаза — серо-водород, разъедающий любое влюбленное сердце. разумовский намеренно больно наступает ему на носок ноги, когда садится в машину.       ласковой весне наплевать, что чувствует гром, что чувствует сережа и в каком ахуе несчастный олег, который пытался что-то понять или объяснить. — как же мое алиби? — говорит разумовский уже в отделе сидящему перед ним игорю. — оно [убийство] заказное. исполнителя мы еще утром задержали [редкий идиот], а вот заказчик… здесь все сложнее. мы опрашивали свидетелей и выяснили, что у вас с гречкиным были какие-то дрязги из-за бизнеса. — вы, — намеренно растягивая это выыы, говорит сережа. — дурак. — ыгхм, — откашливается гром. — не заноси это в протокол допроса, — говорит он, оборачиваясь на своего блондинистого напарника.       йодистый калий — его глаза под светом желтовато-молочной лампочки.