западня

      сонный, он оползает на стол, сдвигая кистью стакан и роняя его на пол. игорь ловит у самого пола, а разумовский смотрит со смесью смущения, ужаса и восторга. — л-ловко. — ыгхм, — застенчиво откашливается игорь. — я старался.       шорохи листьев по стеклу звучат таинственно и жутко, особенно когда из-за грозы в очередной раз вырубили электричество и вы пьете зеленый чай с овсяным печеньем при свете последней пары свечей.  — игорь? — каким-то не-своим голосом говорит разумовский. — што такое? — прожевывая, отвечает гром.       ь. сплошное ььь, потому что сережины глаза ловят блики свечей и впитывают, светлые, всю квартирную тень и темень. — люди… с которыми ты работаешь… они… хорошие? как ты? думаешь?       игорь, честно говоря, вообще — не думает. однако ради сережиного вопроса решает напрячь голову. — так и не скажешь. ну то есть… мне хочется верить, что они хорошие люди, ведь они мои коллеги, и если они плохие, то и я — плохой, но… если раскладывать по фактам, то с точки зрения устаревшей уже морали они не будут белыми и пушистыми. — ыгхм, — сережа давится чаем. — устаревшей морали? — ну да. будешь доказывать, что она всегда актуальна? — а как же… — свет и тень? сереж, тебе же не пятнадцать, чтобы верить еще в то, что мир на черное и белое делится. взять хотя бы тебя — ты хорошим делом занимаешься, людей стараешься просвещать, между собой их связываешь, помогаешь начинающим в своей сфере, но в то же время — ты бизнесмен. ты капиталист. и ты хочешь сказать, ты не давал взяток, чтобы тебя не задушили на корню? — всё же, — помолчав и скрошив в пальцах половину печенья, заговорил сергей. — есть вещи, которые делать нельзя. ни в каких обстоятельствах. они исконно злые. — о, ну и например? — если я прямо сейчас воткну тебе нож в глаз, сможешь ли ты оправдать мой поступок? воткну не потому, что ты на меня нападешь или еще что-то, а просто так. потому что мне захотелось. оправдаешь?       мерзкая, трескучая молния на секунду освещает комнату и затмевает свечи, а у игоря по позвоночнику карабкается стадо мурашек. разумовский пугает. пугает не когда он увлеченно и маниакально говорит о том, как он будет менять мир. не когда он злится. он пугает в моменты, как сейчас — когда говорит о чем-то безумном с никаким выражением лица, крутя в руках последнее целое печенье. — пожалуй, что нет, — не своим, пересохшим, эхистым, гулким голосом говорит гром. — о, — липкое, медленно, насмешистое. — и почему же? — лишать кого-то жизни без повода — удел бога, а ты — не бог. — у-у, — плаксиво и улыбка — набок, влево, кривенькая, острая. — правда?       о. врезается под ребра тупой вязальной спицей: сложно говорить. сложно дышать в его присутствии.       старенький мобильник разражается истерической мелодией: тудудум-тудудум-тудудум-дам-дам. и снова, по кругу. на дисплее светится белыми буквами ЮЛЯ, но игорь почему-то совсем не переживает о том, зачем она может звонить в три часа ночи в такую погоду. — трубку возьмешь? — хрипло, высохше спрашивает сережа.       разумовский. бог. гроза. питер. все смешивается в одно, пока игорь мотает головой и откладывает телефон экраном вниз, вырубая звук. — она и без меня справится. — вот и я так думаю, — и эта улыбка-ухмылка-порез, эти рыжие волосы, впитавшие темноту.       едко. ядерно. взрыв под кожей — ужас, тревога и счастье-счастье-счастье, потому что это эмоции, потому что игорь чувствует что-то впервые за очень долгое время, потому что игорь в детском ярком восторге от того, какой сережа ебанутый.