западня

      ночь пьяным паром обволакивает сырые плечи игоревой кожанки и виснет на шее неподъемным грузом. скользкое, неустойчивое небо уже не балансировало, а позорно проседало и проламывалось в своем тяжелом центре. зонтика у майора отродясь не было, и спасала от постоянных ливней только затюканная кожанка и… да и всё. больше ничего не спасало: чаще всего игорь мок, как дворовая псина, и приносил на себе домой два килограмма впитанной в одежду воды. выжимал это все, бросал на ледяные батареи и шмыгал носом потом до горьких соплей и осложнений в виде голоса как у юного джигурды и болящих, заложенных ушей. «заботиться о себе совсем не умеешь», — ругается прокопенко, и гром, который обычно за словом в карман не лезет, не находится, что возразить. потому что — по делу, по фактам, по правде. тут себя либо жалеть, либо отшучиваться, но чаще всего майор просто закуривал терпкий мерзкий беломор и грустно смотрел в скользкое, неустойчивое небо. он и сейчас закуривает — горько, невкусно, жжется на слизистых гортани. но плевать. сейчас дело не в этом. игорь смолил мерзкую сигарету и грустил непонятно о ком; непонятно о чем. было просто грустно.       от разумовского пахнет ванилью и корицей.       почему он вообще вспоминает об этом сейчас?..       разумовский топчется чуть дальше, под фонарем, потому что очевидно не любит питерской сырой темноты. она ему и не идет, совсем не идет, ему к ней лучше не приближаться: испачкается.       ох, гром, нашел о чем думать на месте очередного убийства. очень ответственный и умный полицейский. какой ты молодец, ну вообще. от самого себя начинает тошнить. — ты замерз? — глядя на трясущегося сережу, спрашивает игорь. — игорь, отстань, — через заикание.       во втором этаже лежит очередной труп, а майор гром беспокоится не замерз ли здесь один из самых молодых миллиардеров в стране. пиздец, цирк с конями.

~~~

      морг отдает прохладцей прямо в мозжечок — туда, где у игоря гнездятся все неугодные ему эмоции. морг отдает болезненностью и неприятным, вечным осознанием: мы все когда-то умрем.       осипов, трезвый и осанистый патологоанатом, смотрел на игоря сочувственно, и от этого взгляда чесались легкие: раскашляться бы и выхаркать из себя все это: тревогу и работу, неврозы и вину. выкашлять бы из себя сережу. — как бы в целом ничего от предыдущих жертв не отличается. есть незначительные отличия, но они связаны скорее с тем, что у него было не так много времени. или что он хуже подготовился, не знаю. порезы на горле и запястьях чуть искривились, будто бы он торопился или… — рука дрогнула? — игорь насторожился. — и сильно она дрогнула? — ощутимо, — поморщившись, сказал осипов.       гладко откинул простыню. — очень неровно в начале, видишь? вот здесь. как будто бы он не сразу с силой ударил, как до этого, а сначала надавил и разошелся ближе к концу.       витиеватый узор в разрезанных капиллярах и сухожилиях складывался в паттерн еще не ожесточенного, не истеричного ума. — если это не зацепка, — потерев переносицу большим и указательным пальцами, сказал игорь. — то я не знаю что. но мне теперь кажется, что это не тот же самый убийца, что и в первых двух случаях. — тогда кто это? — ребенок? для убийцы, в смысле. неофит. тот, кого он связал с собой кровью.       асбестом бы надышаться и схватить метастазы в легких, а не вот это вот все.