Когда приходит вдохновение

      Хорошо, когда первое, что ты чувствуешь, — это тонкий запах твоей любимой выпечки, заполнивший всю твою комнату, пока ты спал. Хорошо, когда первое, что ты слышишь, — это громкие и весёлые вскрики монстрят за окном и негромкое, совсем беззлобное, ворчание откуда-то из соседней комнаты. Хорошо, когда первое, что видишь, когда плотная пелена сна растворяется, — это немного грязный, заляпанный цветными пятнами и чем-то ещё грязно-жёлтый родной потолок.       Это всё, несомненно, хорошо.       И Инк отлично это понимал.       И более того — он очень всё это ценил.       Ценил этот запах, эти крики и ворчание, этот потолок, эту кровать, в которой просыпался каждый день, ценил всё, что имел.       И отчего-то ему было так хорошо. Несмотря на крики, на которые жалуются другие, на грязь на потолке. Он чувствовал тепло окружающей его обстановки, это тепло наполняло каждую косточку, и отдавалась горячей пульсацией где-то под рёбрами. И он так любил этот отклик.       Отклик его души.       Тёплой, мягкой… Его!       Почему-то этот факт невероятно сильно его радовал. В чём же дело? А кто знает. — Санс! Вставай, ленивые кости! Уже почти полдень! — словно по часам, за дверью раздался недовольный крик его младшего брата. Он всегда был недоволен, когда Инк не выходил из комнаты раньше чем в десять семнадцать. Для этого даже не приходилось поворачивать голову на висящие на стене красиво оформленные часы, когда-то подаренные ему одной из прелестных соседок. У него было несколько портретов с её изображением… Правда, не все были окончены, но всё же это ему тоже нравилось.       И в кого он такой оптимист? — Санс! — новый крик, уже громче, несколько более раздражённый. Значит сейчас десять двадцать одна. Дольше с ответом тянуть не стоит. — Я сейчас, бро, сейчас, — лениво, но всё равно виновато тянет Инк, качая головой и всё же поднимаясь с постели. Снова всё сваляно и заляпано красками. Даже кости. Нет, не так, особенно кости! Цветные разводы покрывали почти всё его «тело», несколько тюбиков валялось на полу, кисти оказались разбросаны по всей кровати. Только мольберт с закрытым тёмной тканью полотном аккуратно стоял в углу. Должно быть, Папс всё же заходил ночью… Должно быть это он убрал.       Ну что ж, спасибо он всегда сказать успеет. — Очень надеюсь, потому что твой завтрак уже стынет! — недовольно рявкнул в ответ его брат. Затем за дверью посылались громкие быстрые шаги и хлопок двери. Десять двадцать четыре. «Пунктуален, как всегда,» — пробурчал Инк себе под нос, тихо усмехнувшись и всё же поднявшись с постели. В комнате, как всегда, царил полный бедлам. Всё в красках, пятнах неизвестного происхождения, бумажек, обрывков, зарисовок и разного рода художественных принадлежностей. Как же Папс не любит этого беспорядка… Но, огромное ему спасибо, он уже давно махнул на это рукой. Всё равно Инк никогда не пытался убрать весь этот бардак. — Спасибо, брат, — тихо пробормотал он, затем вышел из своей комнаты. Запах пирогов с ежевикой стал куда насыщеннее и ярче, и Инк, не медля ни секунды, направился на кухню. И правда: на столе красовался большой и красивый пирог, украшенный мятой и цукатами. Разумеется, его любимый. Брат всегда готовил его по утрам. Где он только ягоды брал… — Спасибо, бро, — широко улыбаясь, буркнул он в воздух. Он взял чашку, в которую уже был налит сок, сел за стол, принимаясь к медленному размеренному завтраку. Он даже не обращал внимания сколько именно времени прошло или сколько он съел. Мысли текли медленно и неохотно, плавно переливаясь одна в другую… Художник очнулся, когда на часах было без двадцати двенадцать. Итак, чем бы заняться сегодня? — Спасибо, брат, — хмыкнул он, отставляя в сторону тарелку и уже пустую чашку, затем направился обратно в комнату, подбирая по дороге разбросанные карандаши и ванночки с акварелью. Они были разбросаны почти повсюду — Инк никогда за собой не убирал, а его брат вечно был занят снаружи. Что он там делал?.. Хах, одному Богу известно. — Надо бы мне сегодня выбраться на улицу, — с той же усмешкой пробурчал он, заходя в свою спальню, окидывая её взглядом. Он уже знает наперёд, что сегодня будет.       Он сядет за мольберт и примется за работу, вернее всего гуашью или углём.       Потом он даст себе слово выйти, но пойдёт на кухню, чтобы немного поесть.       Ничего не найдёт, увлечётся какой-нибудь мелкой деталькой и останется там до вечера, пока не придёт Папс.       Он снова будет ворчать и ругаться, потому что Инк снова ничего не может сделать.       Потом он всё же вытолкнет Санса на улицу; он будет бродить по улицам, шутить над жителями городка, поболтает с той очаровательной соседкой. Если повезёт, встретится с Андайн, если она придёт писать очередной «шедевр» для королевской галереи. Может поможет мальчишкам поправить статую. Может подскажет нужное слово для мелодии.       Потом придёт домой; Папс снова будет ворчать, потому что он пришёл слишком поздно, и, предварительно напоив чаем, отправит спать.       А он начнёт дорисовывать то, что не успел в прошлые разы. И уснёт за очередным своим творением.       Он знал это всё наизусть. Знал, и всё равно любил; любил эти рисунки, прогулки, ворчание, разговоры, наблюдение — он обожал всё это всей своей душой, каждый день жил заново, смотрел на мир совершенно по-другому, нежели вчера, видел как-то иначе — то ярче, то тусклее, и всегда умудрялся найти что-то новое! Это невероятно сильно его увлекало — каждый день, из недели в неделю, из года в год, столько, сколько он себя помнил.       Даже странно. Любой другой в этой рутине, наверное, сошёл бы с ума. — Может, я и без того безумец? — негромко усмехнулся Инк, подходя к мольберту и садясь на стул рядом.       Может, он и безумец… Но он правда обожает всё, что его окружает. Всем своим существом, всеми своими костями.       Всей своей душой.