Когда приходит вдохновение

      «Если бы, если бы, если бы, » — одна мысль бьётся в сознании на протяжении долгих, долгих десятилетий.       «Если бы, если бы, если бы, » — будто эхом разносятся слова в черепе, ударяются о кость, наполняют звоном и отдалённым гулом, сливаются в странную однообразную кашу и глушат собой все прочие мысли, которые пытаются выбраться из этого бессмысленного и плотного марева однотонных звуков, не дающих сосредоточиться ни на чём конкретном.       «Если бы, » — разъедают изнутри, будто кислотой, болезненные слова, будоражащие воспоминания, которые так отчаянно прятались по самым дальним закоулкам сознания.       «Если бы ты был жив…»       Даст боялся таких мыслей. Его болезнь не спасала ни от самоуничтожения, ни от то и дело накатывающего чувства вины — ни от чего. Даже напротив, когда он с Папсом ссорился, тот иногда пропадал… И тогда для Санса наступало то время, которое действительно можно назвать «плохим».       Сколько бы Папайрус ни пытался убедить его в том, что он сделал всё правильно, и сколько бы это ни пытался сделать он сам, иногда появлялась такая противная мысль, которая явно мешала жить — «а если был другой выход?»       Вообще-то шизофреник точно не знал этого. Но и вернуть былого не мог. Даже человек перестал появляться в его мире… Только и кнопки «сброса» у него не появлялось — он всё ещё не был самым решительным в бесконечно пустом мирке… Человек ждал, когда Санс сам сдастся, чтобы… Чтобы что? Непредсказуемость этого мегаломаньяка пугала.       Если бы только Папайрус был рядом…это не пугало бы так сильно.       Даст точно знал, что Папс его простил, что он хотел помочь… Хоть сперва он его испугался, но кто не испугается? Он же, в конце концов, принял его решение… Как это бывало всегда. Даже не разозлился. Санс подумал, что в этот момент его младший братишка непременно пожурил бы его за то, что он теперь точно не уберёт носок, который до сих пор валялся на полу около тумбочки с телевизором. Этот носок до сих пор валялся там же. Только записки облетели и сейчас валялись по всему дому. Иногда было приятно их находить… Только Папс ворчал на то, что Даст никак их не может убрать.       Хах. «Папс», да.       Пыльный часто замечал, что его бро… Как-то слишком уж резко на что-то реагирует. Это объяснялось, и Даст полностью разделял его злость или раздражение, однако иногда Санс думал, что, будь его бро действительно настоящим, он не стал бы ни оправдывать чьё-нибудь убийство, ни подначивать его передохнуть или поспать, когда этого делать не стоило… Ах, низкорослый скелет слишком уж много думал над этим. Куда больше, чем стоило бы.       Да и вспоминал часто… И даже мечтал. А чем ещё можно заняться в этом запылённом затхлом мирке, в котором даже вдохнуть толком не получалось?       Даст часто представлял себе одну вещь… Объятия. О, этой вещи ему очень не хватало. Просто простых тёплых объятий, в которых он оказывался раньше, когда случайно — или же намеренно — засыпал на постах кп или просто терялся в мыслях… Это нельзя было объяснить иначе как каким-нибудь феноменом, но тогда Папайрус всегда был рядом. Любящий, немного сварливый, но крутой бро.       Санс очень хотел всё вернуть. Он хотел начисто забыть об этой страшной мысли, которая пришла ему в голову, хотел избавиться от грузом нависших на спине и плечах грехов, он не хотел больше видеть человека. Лучше уж вообще без надежды выбраться, чем это…       Хорошо, что хоть что-то осталось прежним. Пусть без объятий, пусть без привычных споров из-за путаниц для монстрят и кроссвордов, без возмущений его каламбурам…       От этих мыслей душа каждый раз болезненно сжималась. Нет, не то. То, что осталось от Папайруса… Больше не он. Без всего этого его бро ненастоящий.       Если бы он только был действительно жив… Всё было бы по-другому… Абсолютно всё.