Когда приходит вдохновение

      Найтмер действительно не понимал, когда всё это началось. В какой-то момент он просто понял, что на него смотрят не так, как всегда смотрели на его брата. И постепенно лица тех, кто с ним иногда говорил, будто бы начали смазываться и терять чёткость. Они все — и монстры, и люди, — все стали одной знакомой, которую Ночь называл «Ненавистью». Его действительно ненавидели, хоть Мар не до конца понимал за что именно… И он даже пытался сначала понять, почему на него смотрят косо и почему взрослые отгоняют своих ребят от той стороны, где почти всегда сидел Ночь. Он пытался поговорить, старался добиться, чтобы другие поняли, что он вовсе не плохой…       О, как сильно может быть отчаяние ребёнка, которому закрыли путь в счастливую жизнь! И как сильно может быть его разочарование во всём, что его окружает!       Негатив довольно быстро понял, в чём была причина, и это его не столько разозлило или обидело, сколько повергло в шок. В тот момент, когда его впервые назвали выродком, он остро возненавидел не только говорящего, но и себя, и мать… А больше всего Дрима — на какое-то мгновение, прежде чем к глазницам подступили обжигающе холодные слёзы, от которых перед взором помутнело.       Найт никогда до этого не чувствовал себя действительно ненужным. Он знал, для чего он есть, он знал, что рядом с ним всегда будет его брат — точно как он обещал когда-то, когда они оба сидели над какой-то книгой с картинками. Тогда, сидя в ветвях Древа, спрятавшись среди пышной листвы и закутавшись в тонкую тунику, он впервые, кажется, осознал, что его не ждёт больше ничего, кроме извечных гонений и криков. Скелетик даже не понял, сколько именно просидел там, вжимаясь в жёсткий ствол спиной и пытаясь в беспамятстве отковырнуть какой-то сучок, что так назойливо мозолил глазницы и до лиловой плазмы царапал пальцы.       Уже тогда чужие образы начинали стираться и терять краски, превращаясь в странную серую массу с ярко-красными глазами, полными беспричинной злобы, и длинными и острыми когтями, которые были готовы рвать его на части. Так и выглядела эта Ненависть… Она пугала и злила, но каждый раз после того, как наваждение спадало, оставался только жгучий стыд — Найтмер никогда не хотел обвинять своего брата в чём-то, что делал довольно часто во время приступов панических атак.       Постепенно он отступился. Перестал пытаться вернуть себе то, чего у него никогда не было, и закрыл всё, что у него осталось, на крепкий замок, а ключ отдал…       Дрим — единственный, кто оставался рядом. И тогда, когда в тот злополучный день Найтмер уснул на дереве, Мечта снял его оттуда, отогрел и заклеил царапины на руках цветными пластырями, которые Ночь почему-то любил, и провёл с ним всю ночь, ни разу не сомкнув глазницы. И после он был единственным, кто изо всех сил старался оградить братишку от того кошмара, которым тот был окружён. Отгонял Ненависть, отчего она таяла буквально на глазах, отступаясь от своей маленькой жертвы. Зачастую старался проводить с ним больше времени, чем тот просил. Он не терял надежду доказать остальным, что Ночь — абсолютно такой же дух, как он сам…       Именно ему и отдал невесомый ключ Мар. Только он мог разбудить в нём то детское счастье, что ещё оставалось, ту горячую братскую любовь, которая помогала держаться на плаву…

***

      Найтмер проснулся рано утром, почти на рассвете. Хотя это было бы неправильно называть пробуждением — он просто очнулся от забытья, полного тревожных силуэтов и фантомными вспышками боли, как будто в него кидали довольно увесистые камни. Негатив проснулся именно от одного из таких «ударов» — прямиком в рёбра, туда, где находилась душа. Первые несколько секунд это ощущение, которое заставляло душу испуганно и часто биться о рёбра, как будто зависло в воздухе, а после плавно и быстро отступило, оставляя Кошмара одного с роем отвратительно-тёмных мыслях и дрожью во всём теле. Эти мысли больно жалили воспоминаниями от увиденного сегодня ночью, от произошедшего вчера вечером, и дальше, и дальше…       Скелетик кое-как выбрался из своего укромного местечка в корнях Древа, где он мог спрятаться от нежелательных взглядов, если ему того хотелось, и начал тщательно отряхивать одежду от грязи — скорее для того, чтобы отвлечь себя хоть немного и отодвинуть неумолимо сжимающую свои тиски панику. Череп гудел, колени подгибались — эта уловка не работала… Хоть наваждение ото сна отступило, страх остался и даже усилился — к этому времени кто-то уже мог прийти сюда, и Ночь точно не хотел, чтобы его застали в таком виде.       Мар бросил тщетные попытки очистить одежду от разводов грязи и пыли и устремился туда, откуда он слышал тихое неразборчивое пение — слов было не разобрать, хотя поющий, кажется, был не так уж далеко… Да и слова были совершенно не важны — духу нужно было только найти того, кто пел. Знакомая мелодия стала немного слышнее, затем резко прекратилась… Скелет, споткнувшись о корень, схватился за ветку и подался вперёд, стремясь обойти Древо, и в следующую секунду едва не вскрикнув, налетев на что-то или на кого-то.       Уже через мгновение он жался к брату, до боли в костяшках вцепившись в его спину и давясь тихими судорожными всхлипами, вздрагивая от то и дело проходящих по костям волнам дрожи и слабости. Гул в черепе всё усиливался, паника нарастала, и через несколько минут Ночь рванулся прочь из объятий — почему-то ему пришла в голову глупая идея прямо сейчас бросить всё и сбежать куда-нибудь, не важно куда, хоть на край света, хоть в лес, а может на растерзание всему тому враждебному, которое каждый день окружало несчастного хранителя.       Только вот вырваться ему не удалось. Напротив, он почувствовал, как руки мечтателя сжались крепче, не давая даже сдвинуться с места, как бы ни пытался выкрутиться тёмный. Послышался шорох ткани — как-то Дрим изловчился и набросил свой плащ на плечи младшего брата, не выпуская его из объятий. На секунду Ночь подумал, что тот попытается что-то сделать, и невольно сжался — он так привык это делать за все те годы, что существовал здесь, под Древом, лишённый возможности дать отпор за всё то, что на него выливается каждый день. — Это просто сон, Найти, — тихий, родной, успокаивающий голос будто ударил током. Это ощущение разом взорвалось в каждой косточке, окончательно лишая сил, заставив практически повиснуть на шее светлого. — Вот так… Тебе нечего бояться, я с тобой… Ты в безопасности.       Негатив практически не слушал. Слова сливались в странную, будто вязкую, субстанцию, которая медленно наполняла голову, наконец дозволяя освободиться от режущего слух звона и даря прохладное спокойствие, посылая расслабление по всему телу, отчего Ночь снова растворился в забытье.       Когда он пришёл в себя, солнце уже высоко поднялось над горизонтом, россыпь лучей, с трудом проникающих сквозь густую листву, грела лицо. Найт медленно выпрямился и оглядел себя. Одежда почему-то была почти полностью очищенной, на плечах по-прежнему лежал ярко-жёлтый плащ, принадлежащий Дриму. Тёмный медленно поднял руку к голове, к тому участку, где был бинт, но там его почему-то не было, как и не было боли от удара туда палкой. Скелетик медленно ощупал голову, после опустил руку и откинулся назад, прикрыв глазницы и прижавшись затылком к прохладной коре. Так лучи не слепили глазницы, а в лицо пахнуло пыльной свежестью листьев и каких-то трав, растущих кругом. Над головой беспечно щебетали какие-то птицы, где-то вдалеке какой-то селянин кричал на едва волокущуюся лошадь, там же громко скрипели плохо смазанные колёса телеги… — Ты уже проснулся? — голос, хоть и совсем не громкий, заставил тёмного хранителя сильно вздрогнуть и широко распахнуть глазницы, а после с некоторым изумлением уставиться на улыбающегося чему-то Дрима. Негативу показалось, что он ненадолго потерял дар речи. — Т-ты снова подкрался, — наконец недовольно пробурчал Мар, уводя зрачки в сторону и пристыжённо прикусывая «губу». В ответ над ним раздался мелодичный смех, заставивший Ночь сжать пальцы на краях плаща будто в попытке спрятать за тёплой тканью лицо. — Я думал, что ты спишь, — последовал ответ, и старший сел на землю рядом с братом, осторожно подняв его лицо и обеспокоенно осматривая на наличие ссадин или чего-то подобного. Ночной только качнул головой, снова глядя в сторону, отчего получил слабый подзатыльник и укоризненное замечание: — Дай мне тебя осмотреть, Найти.       Младший отрицательно качнул головой, немного надувшись и снова закрыв глазницы.       В воздухе повисла недолгая пауза. — У тебя снова был кошмар? — вопрос снова заставил вздрогнуть и попытаться отвернуться сильнее, чувствуя на затылке обеспокоенный взгляд Дрима. Он некоторое время ждал ответа, после чего тяжело вздохнул. — Ты можешь рассказать мне, Найти…       И слова правда полились — как бы сами собой, без особого желания Мара, тот выложил всё — и то, что он увидел, и свои мысли, и что-то ещё, в чём он сам не до конца разобрался… Найтмер никогда не понимал, как у Дрима получалось так делать, и не очень любил, когда он применял на нём эту уловку, но от этого почему-то становилось легче… — Прости, — после того, как рассказ закончился коротким извинением, повисла недолгая пауза. Кошмар точно знал, что сейчас написано на лице брата: сожаление, печаль, беспокойство… Эта смесь вызывала внутреннее отторжение, будто это именно он был виноват во всём этом. — И не надо меня жалеть, я в порядке… — Всё будет хорошо, Найти, — снова повторил Дрим, положив ладонь на затылок Ночи и немного притянув его к себе, после заключая в тёплые родные объятия. — Я в порядке, — упрямо повторил Найт, снова предприняв попытку выбраться из чужих объятий и снова потерпев неудачу. — Я обещаю, всё будет в порядке, — успокаивающе прошептал Мечта, положив голову на плечо Найтмера и слегка покачиваясь, будто убаюкивал маленького ребёнка.       Такие моменты Кошмар действительно любил, хоть никогда бы не признался об этом вслух. Дрим умел успокоить и разбудить в нём едва теплящуюся надежду, а значит то маленькое детское счастье, которым, наверное, дорожит каждый. Негромкий шёпот старшего брата наполнял истерзанную душу теплом, щебетание птиц успокаивало, шелест трав и листьев Древа убаюкивал. Даже крики возницы где-то в стороне не мешали общему настроению. Найт попросту его не слышал. — Верю, — тихо, едва слышно, ответил он, прерывая длинный поток успокаивающих речей и крепко обняв брата в ответ, уже не обращая внимания ни на по-доброму снисходительный смешок со стороны светлого хранителя, ни на ненадолго поднявшийся ветер, поднявший дорожную пыль, ни на яркое солнце, что как-то умудрялось светить прямиком в глазницы. Больше ничто не имело смысла, кроме Дрима, его объятий и этого утра, которое братья встретили под Древом Чувств.