двадцать шесть - ноль

я позвал тебя, но ты не ответила. я написал письмо, но ты не ответила снова. я продолжал, пока всё не стало бессмысленным. но я не могу перестать. остаться одному среди бетонных конструкций. когда глядишь вверх, но там больше нет неба. я думал, мы пройдем через это вместе, но мне пришлось быть первому. и единственному, дожившему до двадцать первого века. хотел бы сказать, оставшегося человеком. но оставшегося ли, вот вопрос. и я бы спросил тебя, но спрашивать некого. и я бы крикнул, но голос рассеется в пустоте. и я бы шел до отметки - креста на карте. а когда пришел, то увидел бы, что там больше нет нашего дома, качелей, дуба, веревок, натянутых между металлических ржавых столбиков. и когда я им показывал наши фото, то нас не узнали, хуже того - не вспомнили. и я кинул камень в твое окно, чтобы услышать звон, чтобы услышать чужие крики. а когда приехала полиция и увела меня, то я уже ничего не видел от собственных слез. а никто из них не говорил по-русски и не знал нас по имени. я позвал тебя, водя по стене обломком спички, как, кажется, многие до меня, царапины складывались в слова: “отпустите меня домой, я здесь лишний”. и числа, цифры, даты и имена. я позвал тебя, словно глядя в пропасть, но она даже не пыталась взглянуть в ответ. фонарь, забранный в стальную клетку решетки, привлекал мотыльков, рассеивал тусклый свет. потом я называл кому-то нездешнее имя, несуществующий адрес, карандаш нервно скреб по бумаге: “а вас много таких осталось?” и ненаписанное, невысказанное: “когда вы все передохнете”, он пытался скрывать и давился смехом, но я хорошо разбираюсь в чужих эмоциях. стало быть, двадцать лет бестелесной тенью кого угодно научат слушать. но я звал тебя, надеясь услышать в ответ что-нибудь кроме усталого равнодушия. потом меня вывели на крыльцо, отвесили символичный пинок под зад. и я пошел вверх по знакомой улице, тридцать лет назад здесь был пышный сад. теперь трещины на асфальте складывались в новую, нетипичную карту местности. вот бы кто-нибудь научил меня их читать.