Не будет ласковым дождь

Чонсону, как обычно, очень сильно хотелось спать. Он развалился на компьютерном кресле, поджав под себя ноги, и тупо пялился в широкий экран допотопного компьютера. Мысли, похожие на ленивых, скользких и пухлых медуз, еле ворочались. Его руки расслабленными плетьми повисли по обе стороны от тела. Казалось, Джей не замечает никого и ничего вокруг себя и находится в полнейшей прострации. Поймал дзен, так сказать. Почему, спросите вы? А ответ до смешного прост. Пак Чонсон в который раз за свое недолгое, но крайне насыщенное существование в этом бренном мире охуел от жизни. Слегка тряхнув головой, словно собака, Джей сморгнул и положил ладонь на гладкую поверхность мышки. Нужно попытаться сосредоточиться на делах. Парень изо всех сил напрягся и принялся прилежно разглядывать множественные значки на экране. Однако, несмотря на все титанические усилия, мозг категорически отказывался обрабатывать информацию и выдавал белый шум. «Пиздец,» пронеслось в голове Чонсона вполне справедливое замечание. Собственно говоря, данное слово крутится в его голове целый день во всех известных человечеству интонациях: в неверяще-восторженных, когда проснувшись по утру Джей обнаружил в своей кровати Ли Хисына; в слегка удивленных, когда тот же самый Ли Хисын словил белок и смылся в голубой закат с оперативностью, которой бы позавидовали все мировые спецслужбы; в несколько непонимающих и обеспокоенных, ведь его другу явно как-то нехорошо; в потрясенных, когда методом простейшей дедукции до Чонсона доходит масштаб катастрофы; в обреченно-смиренных, после того как парня снизошло понимание что снова попортил себе жизнь и нажил геморрой на свое многострадальное очко; в философских, когда после непродолжительной истерики и сеанса внутреннего крика, Джей таки признает, что случившееся имеет место быть и глупо отрицать очевидное. Они с Ли Хисыном целовались. Ну, то есть, прям целовались. И Чонсону не было противно, а скорее очень даже наоборот. Пиздец. Первый вопрос, возникший в голове Джея, когда он наконец чутка отошел от шока, был вполне закономерен. «А не гей ли я?» Несмотря на всю свою браваду перед Джейком и Сонхуном пару часов назад, парня все еще волновала эта дилемма. Ведь, если рассуждать логически, раз целовался с мужиком, значит, все-таки гей. Ведь сосаться с парнями, это так по-гейски. А если ты делаешь что-то по-гейски, значит, ты - педик. С другой стороны, люди кого угодно готовы обличить к чрезмерной любви к мужчинам. Говорят же, что хорошего человека пидорасом не назовут. Если, опять-таки, рассуждать логически, то это крайне несправедливо. Как связана тяга к мужскому полу и сомнительные моральные качества? Вероятно, точно так же, как член в директ и демократия. Чонсон себя плохим человеком не считал, кто бы что не говорил. Получается, что он не гей? Но это только в том случае, если считать данное понятие оскорблением. А если не считать, тогда непонятно, что именно стоит считать за гейство. Нравятся ли ему все мужчины, или один только конкретный Ли Хисын? И нравится ли он ему вообще? Ну, целоваться с хеном Чонсону точно понравилось, даже очень… Джей почти физически чувствовал, как трещит по швам его ледяное спокойствие и ментальное здоровье. Пиздец! Ладно, вопрос самоидентификации можно оставить на потом, до лучших времен, когда крыша будет целее, а трава зеленее. А пока что он боевой вертолет КА-52 «Аллигатор». Такой же большой, суровый и крутой. И русский. Вертолет, в смысле, а не Чонсон. Чонсон, как ни крути, чистокровный кореец. Тут даже за уши не притянешь, бьют ведь не по паспорту, а по морде. А морда у Джея что ни на есть корейская. «Хотя какое нахрен потом,» флегматично подумал Джей, подперев щеку кулаком. «Уже все, отступать некуда, за нами Сеул. Я поцеловал Ли Хисына, да твою ж дивизию…» Не то, чтобы он о чем-то жалел. Однако, от одной мысли о том, что произошло вчера вечером, в груди Чонсона поднялась ревущая, неконтролируемая буря, а губы резко зачесались. Хотелось повторить. Нет, вы не подумайте, ничего такого. Все ради чистоты эксперимента. Чтобы точно знать, гей ли он, все-таки, или нет. А может, что-то эдакое в его намерениях и было, но признаваться самому себе в этом Чонсону отчаянно не хотелось, ибо это могло привнести в его жизнь всякую ненужную поебень. Плюс, у Джея не было ни малейшего желания погружаться в лабиринты собственного и чужого разума. «Почему Ли Хисын меня поцеловал?» «Почему я поцеловал Ли Хисына?» «Почему мне это понравилось?» «Что случилось утром и какого хрена этот придурок так быстро съебался?» «Что именно я чувствую по поводу всей ситуации в целом?» Именно на все эти вопросы Пак Чонсон решил забить большой и жирный мужской половой орган. Во имя сохранения собственной нервной системы, естественно. И вообще, работа! Дедлайны! Трудиться, трудиться и еще раз трудиться, дабы разнообразная дичь не держалась в голове слишком долго. – Похуй, – тихо пробормотал себе под нос Чонсон, словно пытаясь самого себя успокоить. – Чисто похуй. Раздался звонок в дверь, внезапный, как пингвин в Африке. От неожиданности Джей аж подпрыгнул на кресле и едва позорно не рухнулся на пол. – Кого там черт принес, – принялся ворчать парень, потирая ушибленную поясницу и ковыляя в сторону входной двери. Чонсон, правда, никого не ждал. Так какого, простите, лысого людям от него нужно? Засунув ноги в домашние тапочки, Джей, преисполненный недовольства окружающим миром, принялся открывать парадную дверь, уже предвкушая, как он будет покрывать отборными матами нерадивого гостя. На пороге его квартиры-студии стоял никто иной, как Ли Хисын. Произошла немая сцена. Все изощренные речевые обороты застряли комом в горле парня, превратившись в нечленораздельное бульканье. Мозг Чонсона словно закоротило, и в его голове резко стало пусто, как в вакууме. Казалось, что если прислушаться, то можно услышать тихое чириканье сверчков. Хотя какие могут быть сверчки промозглым осенним вечером? Хисын внимательно разглядывал свою обувь, засунув руки в карманы. В его позе сквозила жуткая неловкость. – Привет, – наконец бодро поздоровался он. Джей несколько секунд пялился на него в упор, медленно моргнул и выдал: – Ага, и тебе будь здоров. Ли удивленно вытаращился на соседа. Чонсону захотелось проломить себе лоб ладонью. Нужно было срочно что-нибудь сказать, дабы очистить свой светлый облик в глазах старшего. Ну, то есть, Джей не строил иллюзий и давно подозревал, что Хисын держит его за дурика, но до сих пор ему удавалось не так сильно ударить в грязь лицом. А тут прям, ну, скомпрометировал сам себя. Непорядок. – Может, чаю? – наконец выдавил из себя Чонсон, нарушая молчание. – Давай, – активно закивал старший. – Я могу войти? – Нет, блин, тут оставайся, я тебе чай сюда вынесу, – съязвил Пак, закатив глаза. Хисын нерешительно застыл на пороге. Джей тяжело вздохнул. – Хен, я пошутил, – сообщил парень, пригласительно махнув рукой внутрь квартиры. – Закатывайся. Эхо шагов Ли Хисына гасло где-то под потолком. Впустив старшего в квартиру, Чонсон тут же умчался на кухню, ставить чайник. Старший тем временем привычно уселся за стол, как обычно, поджав одну ногу под себя. В квартире царил полумрак и тишина, нарушаемая лишь мерным бульканьем чайника и тихим гулом от системного блока компьютера. Джей стоял к Хисыну спиной и возился с кружками. Шестое чувство подсказывало парню, что старший пытается взглядом просверлить дырку у него в спине. Однако, когда Чонсон пытался поймать его за этим, косясь на Ли через плечо исподтишка, тот усиленно изучал глазами стол и рисовал на нем круги кончиком указательного пальца. «Паранойя – это нехорошо,» подумал Джей, потирая шею и потягиваясь. – Хен, тебе какой чай? – спросил парень, шарясь в кухонном ящике. – А? – полуудивленным, сонным голосом отозвался Хисын. – Да, мне все равно, какой есть, такой и завари. – Ну, у меня есть черничный, малиновый, с женьшенем, с травами… – Фу, ты что, Рамона Флауэрс*? – поморщился Ли. – Да вроде нет, не припомню за собой такого, – пожал плечами Чонсон, кидая пакетики в кружки и заливая их кипятком. – А что с ней не так? – Ну, она типичная маник пикси герл**, – пояснил старший. – Бесят такие. – Ты имеешь ввиду, что она пустой шаблонный персонаж, собравший все влажные мечты мужской аудитории, и ее единственная роль в сюжете – это красиво стоять и вдохновлять главного героя на подвиги? – задумчиво протянул Чонсон. – Да, согласен, троп дурацкий. Но фильм про Скотта Пилигрима все еще прикольный! – Тебе так нравится идея о том, что какой-то чел пиздится насмерть с семью злыми бывшими? – прыснул Ли. – Да ты романтик! Джей ничего не отвечает и неопределенно ведет головой. Подхватив кружки, парень поставил их перед Хисыном и уселся с другой стороны стола. Атмосфера вдруг перестала быть такой тяжелой и неудобной. Уголки губ Чонсона непроизвольно поползли вверх. – Мне скорее нравятся спецэффекты в фильме, – сообщает он, отпивая горячий чай. – Хотя, если подумать… Не думаю, что вообще хоть кто-то в этом мире может стоить того, чтобы ради него проходить через такое количество драмы. – Я того же мнения, – согласно кивает Хисын. – Не думаю, что отношения стоят таких жертв. Джей задумчиво нахмурился и сморщил лоб. – Нет, ну ради большой и чистой любви, наверное, можно-таки и поднапрячься, – неуверенно предположил парень. – Ой, сказки это все, – отмахнулся старший. – Про большую и чистую любовь-то? Ты что, в нигилисты записался? – хохотнул Чонсон. – Отстань, – проворчал Ли, закатывая глаза. – Любовь, это, конечно, крутое чувство само по себе. Но ты видел, какой кринж люди иногда делают во имя любви? Аж жуть берет. – Ну, не знаю, – повел плечами Джей. – Мне кажется, если хочется что-то сделать, то нужно делать. Во имя любви или еще чего-то там, без разницы. Жизнь же нам для этого дана? Чтобы делать то, что хочется. Хисын как-то странно улыбается. Его лицо снова кажется похожим на маску Арлекина, как в тот раз, с Рейном. Чонсону это совсем не нравится. Почему-то ему кажется, что подобное выражение на физиономии старшего не сулит ничего хорошего. – Как у тебя все просто, – говорит Ли. – Так зачем усложнять? – справедливо замечает Джей. – Это лишнее. Хотя, наверное, в том, что строить отношения с кем-то – это лишний геморрой, ты прав. – Да неужели? – игриво выгибает бровь старший. – Ага. И так слишком много всякой поеботы, которая выносит мозг и создает проблемы. Повисла неловкая тишина. Чонсон прочистил горло. – Так, ты просто так чай пришел попить, или у тебя дело какое-то? – поинтересовался парень. Хисын встрепенулся и активно закивал. – Да. Мне из оргкомитета фестиваля звонили, они нас хотят. Чтоб мы выступили. – Каковы плюшки? – выгнул бровь Джей. – Сказали, условия обсуждаемы, – пожал плечами Ли. – Так что, ты согласен? – Ну, мы в любом случае что-то такое хотели сделать, – протянул Чонсон. – Выступить где-то, в смысле. Давай, хули нет-то. Пожелания по программе какие-то есть? – Ынха-сонбе в подробности не вдавалась. Сказала зайти к ним в офис, как будет время. – Понятно. Тогда давай в понедельник после пар к ним зарулим, посмотрим, че скажут. – Да, я тоже так думаю. Обсуждение рабочих моментов успокаивало Джея. Оно отвлекало ото всяких ненужных мыслей. Которые нежданно-негаданно вернулись, когда Хисын засобирался к себе. Пока старший пыхтел, засовывая ноги в кеды немыслимого серо-бурмалинового цвета, Чонсон наблюдал за ним, прислонившись плечом к стене и сложив руки на груди. Он вдруг заметил слишком много деталей, на которые раньше не обращал внимания. Маленькую родинку под глазом в районе уха. Расслабленную линию бровей. Красивые, жилистые ладони. Оливковую, ровную кожу. Чувственные, крупные черты лица. Небольшие, пухлые губы, которые Хисын сжимает в ниточку, когда сосредоточен. Чонсону неожиданно захотелось провести по ним большим пальцем, чтобы проверить, действительно ли они настолько мягкие, как ему кажется. «О чем я вообще думаю,» пронеслась флегматичная мысль в отстраненном разуме Джея. Старший наконец справляется с обувью и набрасывает на себя легкую ветровку. – Давай, до понедельника тогда, – бодро улыбается Ли, кладя ладонь на ручку входной двери. – Спишемся! Чонсон шагнул вперед, дабы закрыть за другом дверь… Но почему-то резко хватанул того за воротник, развернул к себе и чмокнул Хисына в губы. Поцелуй получился смазанным, дурацким, почти неловким. Чонсон не сразу осознал, что только сделал. Похоже, его нервная система перешла на режим энергосбережения и на всякий случай напрочь отключила мозг. Лицо старшего застыло в паре миллиметров от лица Джея. Глаза Ли словно замерзли – по ним было нереально что-либо прочитать. – Что это было? – хрипло спросил Хисын, не разрывая зрительного контакта. – П-пожелание счастливого пути? Голос Чонсона звучал крайне неуверенно. Он растянул губы в неловкой улыбке. – Прости, ха-ха, хуйню сделал, – промямлил Джей, отстраняясь. Однако, стоило ему податься назад, Ли вцепился в его запястье, не давая ему этого сделать. Они продолжали смотреть друг другу в глаза, не моргая, словно играя в какую-то игру, известную лишь им двоим. Воздух вдруг стал тяжелым и густым, словно кисель. Они сдаются одновременно. Джей чувствует, как чужие губы сминают его собственные. Он отвечает с не меньшим пылом. Они целуются жадно, рвано, словно боятся, что вот-вот исчезнут. Горячие руки обвивают талию Чонсона. Он прогибается навстречу чужим объятиям и запускает пальцы в такие мягкие и приятные на ощупь волосы. Хисын выше его всего на пару сантиметров, но сейчас парню кажется, что старший заслонил собой вселенную. Ли Хисын, кажется, повсюду. Его слегка терпкий, дурманящий вкус у Чонсона на языке; запах мыла, исходящий от его шеи, щекочет Джею ноздри. Старший полностью перехватил инициативу и целует его медленно, тягуче, глубоко и так долго, что у парня горят легкие от недостатка воздуха. Ли кажется одержимым. Чонсон чувствует, как у парня трясутся руки. Его зрачки затопили всю радужку глаз. Хисын смотрел на Джея с таким диким, первобытным и безумным желанием, что у того невольно подкашиваются ноги. Чонсон, кажется, полностью потерял ощущение пространства и времени. Он будто превратился в одну сплошную эмоцию. Нагую, первородную и чистую, как летний дождь. Мощную, как торнадо. Мысли путаются в хаотичной пляске. Только бы Хисын не останавливался. Только бы это никогда не кончалось. Ведь если Ли сейчас пойдет на попятную, Джей совершенно точно умрет. Превратится в морскую пену, точно отвергнутая русалочка. Чонсон не понял, когда они успели добраться до кровати. Он помнил только, как прохладная поверхность покрывала врезалась ему в спину, выбивая остатки кислорода из легких, и как его накрыл жаркий вес чужого тела. Мурашки табунами бегали по коже Джея. Хисын наконец оставил в покое губы младшего, и спустился ниже, выцеловывая сначала линию челюсти, а потом шею. Чонсон крупно дрожал. В тех местах, где губы Ли касались его, под кожей словно взрывались фейерверки. Ладони парня скользнули под домашнюю растянутую майку Джея, с силой оглаживая бока и пересчитывая пальцами ребра. Пак часто задышал, изо всех сдерживаясь от того, чтобы позорно не застонать. Ощущения были настолько яркими, что у Чонсона начали слезиться глаза. Он вжался всем телом в торс Ли Хисына, обнимая его руками и судорожно сжимая в ладонях тонкую ткань футболки в районе лопаток. А старший, тем временем, оперативно стащил с Джея майку, и тогда парень понял: удерживать рвущиеся из глубин грудной клетки стоны уже не получится. Чувствительность, и так обостренная до предела, повысилась на пару порядков. Поцелуи Хисына спускались все ниже, он лизал, посасывал нежную кожу, не переставая ласкать то и дело поджимающийся живот Чонсона. Когда горячий шершавый язык коснулся мягкой розовой горошинки соска, Пак почувствовал, как слезы брызнули у него из глаз и услышал собственный тихий скулеж как будто со стороны. Ощущения от каждого малейшего действия старшего были настолько сильны, что Джею казалось, что он вот-вот свихнется. Он запустил пальцы в густую шевелюру старшего, выгибаясь и стоная. Чонсону было так жарко, как будто он резко очутился в жерле вулкана. Или, скорее, он сам стал раскаленной магмой, растекающейся по кровати под Ли Хисыном. Дыхание старшего обожгло низ живота Чонсона. Тот оторвал одну ладонь от головы Ли, прикрывая рот, дабы хоть немного сдержать удивленный стон. Шаловливые пальцы Хисына скользнули под ягодицы младшего, несильно их сжимая. Бедра Джея подбросило вверх и он бессильно зажмурился, не в силах сопротивляться жаркому и постыдному, но такому желанному удовольствию. Именно тогда Чонсон понял, что у него стоит. Причем железно. Ну, блять, похоже, что он все-таки гей. Напряженный член, сдавленный трусами, сладко ныл и требовал внимания. Джей чувствовал, как естественная смазка сочится сквозь хлопчатобумажную ткань, пачкая домашние штаны. Пиздец. Пиздец. Пиздец. Скрыть эрекцию не представлялось возможным. Хисын заметил состояние Чонсона немногим позже его самого. Он на пару секунд впал в ступор и поднял глаза, встретившись взглядом с Джеем. Во взгляде старшего отразилась неуверенность. – О какой бы хуйне бы ты сейчас не подумал, если ты остановишься, я тебя ебну, – хрипло сообщил Пак. О последствиях своих слов, Чонсон, правда, не подумал. Ему совершенно не приходило в голову, что старший может отреагировать на них подобным образом. Ведь уже в следующую секунду его избавили от штанов, а губы старшего накрыли напряженный и истекающий смазкой половой орган. Его язык плавно очерчивал рисунок выступающих вен, поддразнивал красную, чувствительную головку. Джею казалось, что он слышит, как с громким звоном разбиваются последние внутренние предохранители и его затапливают множество эмоций, которые он сдерживал годами. Счастье, восторг, радость, страх, боль, тревога, злость. Мир как будто взорвался миллионом ярчайших красок. Чонсон смотрит на губы Ли Хисына на собственном члене, на то, как тот в очередной раз с энтузиазмом широким мазком языка проходится по всей длине, и ему кажется, что его вот-вот разорвет на тысячи кусочков. Этого достаточно, чтобы тугая спираль внизу живота Джея резко распустилась, и он бурно кончает, пачкая себя и лицо старшего. Чонсон закрывает лицо руками. Пиздец.