Не будет ласковым дождь

Джей вылетел из маленькой невзрачной забегаловки подобно пробке из-под шампанского. Снаружи царила холодрыга, декабрьский мороз ощутимо пощипывал щеки парня. Чонсон резко, размашисто шагал по тротуару, чудом умудряясь ни в кого не врезаться. Сдвинутые на переносице суровые брови и сжатые в тоненькую ниточку губы парня свидетельствовали о том, что он крайне зол. Из-за нарядной и яркой рождественской иллюминации на улице было светло, как днем. Люди вокруг сновали туда-сюда; одни спешили по своим делам, напряженно вглядываясь в экраны своих телефонов, иные же наоборот, неторопливо прогуливались в компании друг друга. Вокруг царила атмосфера расслабленного праздничного спокойствия, что совершенно никак не вязалось с отвратительным настроением Пак Чонсона. Парень небрежно махнул рукой у края проезжей части, голосуя. Такси не заставило себя долго ждать: уже через минуту желтая Киа Рио остановилась рядом с Джеем, приветственно мигая фарами. Парень распахнул дверь и сел внутрь. – Куда едем? – пробасил водитель, косясь на парня через зеркало заднего вида. Чонсон уже было начал диктовать мужчине свой домашний адрес, как вдруг увидел, как из дверей закусочной выбегает Хисын, озираясь по сторонам. «Меня ищет, наверное,» подумал Джей, со злорадным смешком наблюдая за тем, как старший вертит головой туда-сюда. Однако, когда их взгляды встречаются, парню резко становится не до смеха. Глаза Ли округляются; в них мелькает искра узнавания. Чонсон крупно вздрагивает. – Поехали, – неосознанно командует он таксисту. – Поехали, скорее поехали! Машина трогается с места, а Чонсон сползает по спинке кресла, засовывая руки в карманы. В салоне играет тихий джаз. Честно говоря, парень чувствовал легкий стыд за то, что так бурно отреагировал на слова Кея. Детский сад штаны на лямках, честное слово. И все же Джей не мог отрицать, что раздражен. Крайне раздражен. Кто вообще дал японцу право высказывать свое мнение на тему вопросов, которые никоим образом его не касаются? Что за свинство и вопиющая невоспитанность?! Пак Чонсон чувствовал себя возмущенным и оскорбленным до глубины души. Они доезжают до многоквартирного дома, в котором живет Джей, на удивление быстро, минуя пробки. Чудо чудесное, учитывая тот факт, что сегодня сочельник. Парень расплачивается с водителем наличкой и прощается, желая тому веселого рождества, в уме прекрасно понимая, что единственное, чем они оба будут заниматься двадцать пятого декабря – это работать, работать и еще раз работать. Чонсон заходит в лифт. Тишина, только старые тусклые лампы слегка трещат. По коже парня почему-то табуном бегают мурашки – память в очередной раз подбрасывает ему непристойные картинки их с Хисыном первой бурной ночи. Джей слегка вертит головой; похоже, отныне ему стоит ходить пешком. Первое, что делает Пак, когда заваливается к себе домой, то стягивает с ног потрепанные кроссовки и идет к холодильнику. Изначально с целью позаимствовать бутылку воды, естественно, но стоит Чонсону приоткрыть дверцу своего морозного друга, как его внимание привлекает жестянка с пивом. Джей берет ее не раздумывая, потому что это кажется ему уместным. Парень садится на кровать и открывает банку со смачным металлическим щелчком. Пак отхлебнул глоток и поморщился. Горько. Как же, твою мать, горько. «Прям как моя жизнь,» ехидно подумал Чонсон. Парень редко позволял себе жаловаться на свое бренное существование даже в мыслях. Ладно, хорошо, может именно жаловаться иногда и мог, но жалеть себя – вот уж ни за что. Однако, почему-то сейчас очень хотелось, ведь Джей сидит один в квартире с банкой пива в руках, на улицах Сеула царит праздник жизни, а не далее, как полчаса назад он был вынужден выслушивать всякий бред от бывшего своего… Кого? Друга, секс-партнера, парня? А хрен его знает. Это же Ли Хисын, он всегда делает все, что ему вздумается. Иногда Чонсон спрашивал себя – а что вообще старший думает себе об их отношениях? Через некоторое время (по внутреннему ощущению Джея, примерно через час) раздался назойливый стук в дверь. – Чонсон-а, ты там? Парень мысленно закатывает глаза. Явился, не запылился. Голос Хисына тихий, ненавязчивый и вкрадчивый. Джею очень сильно хочется зажать уши, чтобы не слышать, не чувствовать, как он медом стекает по ушам куда-то в район грудной клетки. Парень упрямо молчит. Ну уж нет, слишком долго он терпел всю эту ебаторию, чтобы просто так взять и впустить старшего. – Джей-я, – снова мягко позвал Ли из коридора. – Впусти меня, пожалуйста. Я же знаю, что ты там. Чонсон стиснул зубы. Ну уж нет. Он так просто не сдастся. Даже Хисыну. Особенно Хисыну. – Если ты мне не откроешь, я простою тут всю ночь до утра. Запрещенный прием. Джей почувствовал нарастающее раздражение. Причину своего отвратительного настроения парень не понимал. Действительно, так на кого же Чонсон так сильно злится – на Ли Хисына, на его мудаковатого друга или же на самого себя? Трудно сказать. «А-а-а, вот блядство» подумал Пак, вскакивая на ноги. Больше всего в жизни Джей ненавидел вести себя иррационально и поддаваться эмоциям, а еще испытывать чувство вины и от кого-то зависеть. Однако, с тех пор как в его жизни появился неугомонный сосед по лестничной клетке, Чонсон постоянно делает глупости. Так в ком проблема? В Ли Хисыне или все-таки в нем самом? Джей встает с кровати, широкими шагами пересекает квартиру и рывком открывает дверь, почти что нос к носу сталкиваясь со старшим. В вечернем холодном полумраке почти невозможно ничего рассмотреть, но Чонсон замечает, как на губах Хисына заиграла легкая победная ухмылка. Скотина. – Чего тебе надо? – грубо выдыхает Джей парню в лицо. Хисын морщится. – Ты пил, что ли? – спрашивает он, слегка отстраняясь. – Нет, – врет Чонсон, запоздало пряча за спиной жестянку. Ли скептически выгибает бровь. – Ладно, да, я выпил пива, – наконец признается парень. – Имею право, я взрослый человек. У тебя какие-то проблемы с этим? – Что тебе сказал Кей-хен? – Не твое дело, – огрызнулся Джей. – Вообще, ты задрал отвечать вопросом на вопрос. Тебя родители не учили, что так делать невежливо? – Родители научили меня не выливать свои негативные эмоции на окружающих, когда у меня плохое настроение. В голосе Хисына что, только что лязгнул метал? Неужели у человека, способного сравниться по выдержке с буддистскими монахами, наконец-то пригорело? Какая прелесть. Чонсон испытал мрачное удовлетворение. – Ну прости уж меня, такого нехорошего человека, – с издевкой осклабился Пак. – Прощаю, – кивнул Ли, делая шаг внутрь квартиры, заставляя Чонсона попятиться. – Так что тебе сказал Кей? – Я же сказал, что тебя это не касается. – А вот и касается! – возразил Хисын. – Речь же шла обо мне. – И что? Я теперь обязан перед тобой отчитываться? – вспылил Джей. – Не должен, конечно, – пожал плечами старший. – Но было бы неплохо, если бы ты со мной поделился. – Можно подумать, ты всегда и все мне о себе рассказываешь! Вдруг стало настолько тихо, что Чонсон мог слышать, как с бешеной скоростью колотится сердце в его грудной клетке. В ушах стоял такой оглушительный грохот, словно парень решил подставить голову под водопад. Доброжелательная улыбка примерзла к лицу Хисына. Старший застыл с приоткрытым ртом, будто робот, у которого не прогружается программное обеспечение. – Я… – глаза старшего бегают из стороны в сторону. – Я просто хочу знать, что сказал тебе хен, потому что ты расстроен. Голос Хисына звучит как-то слабо и беспомощно. Он и сам весь как будто съежился, стал маленьким и хрупким. Чонсон до боли сжал кулаки. Расстроен? Да это еще мягко сказано. Джей был в бешенстве, и причина не только в глупой, бессмысленной перепалке с японцем пару часов назад. Он чувствовал всепоглощающие, разрушительные эмоции, захватывающие все его существо. Он не мог дать им определение. Обида? Злоба? Страсть? Желание? Или, в конце-концов, та самая любовь? Кто вообще придумал всю эту чушь о том, что любовь – это нечто возвышенное? Что может быть поэтичного в том, что от невозможности полностью познать другого человека тебя буквально рвет изнутри на куски? Как же хочется выплюнуть Хисыну в лицо что-то вроде «я не желаю слушать советы о наших с тобой постельных взаимоотношениях от посторонних людей». Вместо этого Джей делает дурость. Опять. Он притягивает Хисына за воротник и целует. Тот не сразу понимает, что происходит; его глаза распахиваются так широко, что, кажется, вот-вот выкатятся из орбит. Чонсон позволяет себе почувствовать чужие сомкнутые губы на вкус, жмется к ним мягко, тягуче. «Я разозлился на Кея, потому что не знал, что ему ответить.» Старший постепенно приходит в себя. Он кладет ладони на лицо Джея и мягко гладит его по щеке, невесомо прихватывая поцелуем нижнюю губу парня. По позвоночнику Чонсона словно пробегает электрический разряд. Он обвивает Хисына руками и сжимает его в объятиях так сильно, что тот издает задушенный писк. Джею до одури хочется чувствовать Ли целиком. Провалиться внутрь его тела и поселиться где-то рядом с его сердцем. «Что между нами происходит?» Старший несмело обнимает его в ответ, ненавязчиво просовывая руки подмышками. Его ладони ложатся на лопатки Чонсона и несильно сжимают ткань одежды. Джея колотит от ощущения жара чужого тела, обволакивающего его со всех сторон. Они целуются невинно, нежно и несмело. С каких это пор обычные объятия кажутся Паку интимнее, чем все, что у них было до этого? «Какие у нас отношения? Почему мы целуемся, обнимаемся, даже трахаемся, прости господи, а потом делаем вид, что ничего не произошло?» Они так и стоят в коридоре, не в силах отлипнуть друг от друга. Чонсон никак не может заставить себя перестать целовать Хисына, а тот не сопротивляется и покорно отвечает. Бесит. Как же бесит. «Кто я вообще для тебя, твою мать? Ты никогда не говорил, как относишься ко мне. Ни единого блядского раза.» Наконец, Джей берет себя в руки. Он кладет ладони старшему на плечи и с силой отдирает Ли от себя. – Тебе лучше уйти, – тихо говорит Пак. Почему его голос так дрожит? Хисын совсем не сопротивляется. Твою мать, ну почему он не сопротивляется? Стоит перед Чонсоном, словно тряпичная кукла: руки висят по бокам, глаза мутные, будто стеклянные… Господи, да Джей чуть ли не насильником себя чувствует, как бы глупо это не звучало. – Чонсон-а… – жалобно, беспомощно зовет старший. На Ли жалко смотреть. Джей жмурится и усилием воли делает шаг назад. – Уходи, – повышает голос Пак. – Я не хочу тебя видеть сейчас. Хисын застывает на месте, как вкопанный. Его губы растягиваются в легкой улыбке. Кажется, наконец Чонсон понял, что именно означает эта гримаса старшего. Отчаяние. Джей ощущал его почти физически, как будто бы оно было его собственным. Хисын попятился назад в дверной проем, а потом и вовсе развернулся и ушел в сторону своей квартиры. Чонсон вскоре услышал, как громко закрылась за Ли его входная дверь. Будто в трансе Джей вернулся обратно на кровать. В голове его билась одна единственная мысль. «Я люблю тебя, Ли Хисын. Я, твою мать, чертовски сильно тебя люблю, так сильно, что мне хочется сдохнуть.» Чонсон запустил пальцы в волосы. Как отреагирует старший, если узнает, что его чувства именно такие? Снова уйдет? От одной мысли об этом Джею становится так страшно, что хочется пустить себе пулю в лоб, чтобы об этом не думать.