Не будет ласковым дождь

Looking back and morning comes Don't find your face in your glass Take the moonlight by the tail It's a rainy sight you're shading What is that it's just the same What is trying in your crown I'm spending in my glass, walking back So wear my glass you're fading I'm waiting so long

Хисыну казалось, что он в раю. Парень лежал на боку абсолютно голый, подпирая голову локтем. Наверняка у него на голове сейчас жуткий беспорядок, но, честно говоря, Ли было глубоко наплевать. Огромное, чистое, щекочущее счастье распирало грудную клетку парня так сильно, что, казалось, его ребра разобьются в щепки, не в силах сдержать напора эмоций. Собственное тело казалось Хисыну легким, словно воздушный шарик, наполненный гелием. Взгляд старшего был намертво припаян к парню, мирно посапывающим рядом с ним. В свете утренних лучей Чонсон походил на персонажа картин эпохи Ренессанса. Хисын завороженно любовался ровной и гладкой оливковой кожей, чуть розовеющими щеками, темными, чуть вьющимися волосами, фривольно разбросанными по подушке, расслабленным лбом, притягательными изгибами шеи, слегка приоткрытыми пухлыми коралловыми губами. “Это вообще законно, быть таким красивым?” подумал Ли. “И имею ли я вообще право на это смотреть?” Хисын ощущал себя жалким грязным грешником, которому вдруг невероятно повезло увидеть спящего ангела. Или греческое божество в изначальной ипостаси, ибо, если верить легендам, каждый, кто увидит истинный облик бога, сгорит заживо. И парень горел, пылал ярким огнем, словно спичка. Здравый смысл, естественно, бил в набат. Что ты, черт подери, такое творишь, Ли Хисын? Тебе стоит срочно прийти в себя. Внезапные теплые, осязаемые прикосновения чужих рук заставили парня крупно вздрогнуть. Погруженный в свои мысли, старший не заметил, как Джей обвил его талию, придвигая Ли к себе поближе. Хисын невольно заулыбался. – Доброе утро, спящая красавица, – тихо проговорил он. – Я тебя разбудил? – У тебя было такое выражение лица, как будто ты вот-вот сбежишь, – сонно пробурчал Чонсон. – Не пущу. Хисын слегка напрягся. Виноватая ухмылка искривила его губы против воли. – Ты слишком хорошо меня знаешь, – удрученно вздохнул старший. – Еще бы я не знал, – ворчит Джей. – Это же классическое поведение Ли Хисына. Сначала нассышь в тапки, потом шкеришься по углам, но в конце-концов все равно приползаешь обратно с большими невинными глазами, как у кота из Шрека. – Это все конечно замечательно, но что ты подразумеваешь под “нассать в тапки”? – хитренько ухмыльнулся Ли, придвигая младшего поближе и как бы невзначай накрывая округлые ягодицы парня своими здоровенными ладонями. – Если воспринимать твои слова буквально, то это что же, кримпай получается? Хисын с садистским удовольствием наблюдает за тем, как щеки Чонсона приобретают густо-бордовый оттенок. – Фу блять, – выпалил он, отталкивая старшего от себя. – Как тебе такая больная хуйня только в голову пришла? – Нет, ну если чисто теоретически проводить аналогию... – В пизду твои аналогии! – Спасибо, конечно, за предложение, но я предпочитаю нахуй, – Хисын, кажется, откровенно веселился. Чонсон демонстративно отвернулся. У него, кажется, покраснели даже плечи; парень свернулся в комочек и отполз на дальний конец кровати, отгораживаясь от старшего одеялом. Это выглядело одновременно забавно и очаровательно, и Ли прикусывает губу, чтобы не рассмеяться. – Ты ужасный, – жалобно бурчит Джей. – Господи, за что ты меня наградил таким хорошим воображением? У-у-у, блять... Хисын придвинулся поближе, обхватывая Чонсона двумя руками со спины. – А я думал, тебе такое по вкусу, – подначил младшего Ли. – Да, но в ограниченных же, сука, количествах! – возмущенно возразили ему из-под одеяла. – А в твоем извращенском мозгу, походу, абсолютно все сводится к потрахулькам, ебун хренов. Нижняя губа старшего мелко-мелко задрожала от еле сдерживаемого смеха. Смущенный Чонсон – совершенно определенно самый опасный яд для его сердца, если оно у него, конечно, есть. Он сжался в комочек, его спина была такой напряженной. Однако, Джей не пытался сбежать. Несмотря на всю свою ворчливость, он вполне себе удобно расположился, окольцованный чужими руками. – Ой, можно подумать, что тебе это не нравится, – промурлыкал Хисын куда-то в область уха младшего. – Да нравится, нравится, только хер свой от моей задницы убери, террорист, а то я такими темпами сдохну раньше, чем старая лошадь из анекдота, – отозвался Чонсон, высовывая наконец свою голову из-под одеяла. Ли сначала не понял, о чем идет речь, но потом вдруг осознал, что его свежий и бодрый утренний стояк вполне себе пикантно прижимается к пятой точке Джея. Ну, не то, чтобы он был против, честно говоря... – Прямо так уж и сдохнешь? – озабоченно протянул Хисын, легонько прижимаясь губами к оголенному кусочку кожи на задней стороне шеи Пака. – Ну, это, конечно, нехорошо. Чонсон рвано вдыхает. Старший на мгновение замер. Как же он не замечал раньше, какой Джей чувствительный? Что довольно неожиданно, учитывая его любимое амплуа непробиваемого толстокожего душнилы. Плечи Пака тут же расслабляются, и весь он становится таким мягким и поддатливым, словно пластилин. Хисын пользуется ситуацией и запускает руки под одеяло, аккуратно кладя ладони на чужой живот. – Серьезно, хен, давай не будем трахаться сейчас, – заканючил Джей. – У меня задница болит. – Ну, справедливости ради, у нас тут их две, – напомнил Хисын, щекоча горячим дыханием чужое ухо. – Я не гордый, могу и расчехлиться, если понадобится. – Ммм, – протянул Чонсон, поворачивась к старшему лицом. – Нет, предложение, конечно, забавное, но что мы будем делать, когда жопы кончатся? – В каком смысле? – не понял Ли. На его лице отразилось замешательство. – Что ты имеешь ввиду? – В том самом, что нам домой ехать сегодня на поезде, дебил, – сухо пояснил Чонсон. – Как ты себе это представляешь? Будем с тобой как два артиста Цирка дю Солей... – ...Исполнять поражающие воображения акробатические номера? – предположил Хисын – Нет, шокировать публику артистической клоунской походкой, – ехидно припечатал Джей. – Покажем им номер “геи ебущиеся после сношения в дикой природе”. – А, ты об этом, – фыркнул Хисын. – Ну, за меня не беспокойся. Я во времена трейни с разваливающимся очком не только ходил, но и танцевал, к твоему сведению. Лицо Чонсона приобрело сложное выражение. – А в телевизоре говорят, что все айдолы – натуралы, – проворчал он. – Так и знал что пиздят! Меж бровей Чонсона пролегла складка. Впервые в своей жизни Хисын встречал человека, который умеет настолько громко думать. – О чем размышляешь? – с легкой улыбкой на губах поинтересовался парень, дотронувшись большим пальцем до лба младшего, словно пытаясь его разгладить. – Да так, о херне всякой, – отмахнулся Джей. – И все же? Чонсон пристально посмотрел Ли в глаза, словно пытаясь просверлить его взглядом. – Ты специально пытаешься меня смутить? – обвинительно ткнул пальцем парень старшему в грудь, отчаянно краснея. – О?.. – лицо Хисына удивленно вытянулось. – Мне теперь даже теперь интересно стало, чем именно. Джей в ответ лишь закатил глаза и неопределенно хрюкнул. Прежде чем Ли успел сказать что-то колкое в ответ, младший положил свою ладонь на заднюю сторону шеи парня и притянул его ближе, чтобы лениво, тягуче поцеловать. Хисын прищурил глаза, словно объевшийся сметаны кот, и ответил, сплетая их ноги. Они целовались медленно, чувственно, никуда не торопясь. Действительно, а куда им теперь торопиться? Им досталось все время мира. – Хен, ты совсем тупой? – тихо проворчал Джей, наконец отстраняясь. – Рассказываешь мне про то, как кто-то когда-то тебе там раздалбывал очко. А я ревную, вообще-то! Хисын замер. К его лицу примерзло неопределенное выражение; парень как будто бы не знал, улыбаться ли ему или нет. Где-то в груди, глубоко под ребрами Ли затрепетало то, что, как ему казалось раньше, давно мертво, и это пугало его до дрожи в коленях. Трепещущий внутри комок эмоций пульсировал, болел, словно раковая опухоль, которая вот-вот разорвет его грудную клетку и убьет его. Что же ты натворил, Ли Хисын. Ты должен был уйти до того, как увязнешь в этой трясине настолько глубоко. – Не делай такое лицо, – закатил глаза Чонсон. – Ты меня пугаешь. Хисын заставил себя выдавить слабую улыбку. Ему так страшно, до дрожи в коленках страшно, ведь парень больше не может убежать, потому что уже поздно. Джей стал его якорем, который, вероятнее всего, затянет его на самую глубину океана, из которого он с таким трудом выбрался. Колющая боль прострелила лодыжку Ли. Снова. Он поморщился. – Что-то не так? – голос Джея звучал обеспокоено. – Все нормально, – отмахнулся Хисын. – Старая травма иногда дает о себе знать. – О боже, звучит хреново, – пробормотал Пак, прикрывая ресницы. – У тебя есть какая-нибудь мазь? Или обезболивающие? Старший помотал головой; он подтянул колени к груди и мягко положил ладонь Чонсона к себе на лодыжку. – Можно мы просто так полежим немного? – Ли всего аж перекривило внутри от того, как жалко, это, вероятно, выглядело в глазах Чонсона сейчас. Младший на секунду завис, но потом медленно кивнул. Он принялся невесомо, ласково поглаживать ногу старшего, тихо приговаривая: – У кошки боли, у собачки боли, а у Хисыни-хена нет болей... Ли слегка прикрыл глаза и позволил себе уткнуться макушкой в плечо Джея. Постепенно неприятные ощущения действительно начали потихоньку уходить, а внутри вдруг стало так тепло. – Тебе лучше, хен? – пробубнили у него где-то рядом с ухом. – Пожалуйста, скажи, что да, а то я чувствую себя круглым идиотом. – Мне лучше, – коротко отозвался Хисын. – Сколько сейчас времени, кстати? – Восемь утра. Есть поезд в одиннадцать. Успеем? – Если сейчас встанем, то да. Ли наконец отлепился от Джея и сел на краю кровати. Его нога наткнулась на что-то мягкое. Старший опустил взгляд; оказалось, это был нетронутый спальный мешок, который жена брата постелила для Чонсона. Хисын прыснул. – Над чем смеешься? – поинтересовался Чонсон, перекатываясь на бок и подпирая растрепанную макушку локтем. Старший махнул головой в сторону спальника. – Йеджин-нуна так старалась, а мы все равно спали в одной кровати, – протянул Ли с напускным раскаянием. – Какая жалость, – в тон ему отозвался Джей. Спустя секунду тишины оба парня звонко расхохотались. Действительно, ситуация на редкость комичная, учитывая тот факт, что им придется как-то потом это объяснять. Наверное. А может, и не придется. – Хватит ржать, дебил, – наконец выдавил из себя Чонсон, утирая выступившие от хохота слезы. – Сам ты... Пха-ха-ха... Дебил, – в тон ему ответил Хисын, держась за живот. – Ты, вообще-то, первый начал. – Ой, съебись уже в душ наконец-то! – Да иду, иду я, боже, душнила... Старший с душем управился быстро, в отличие от Джея, которому понадобилась значительная помощь, чтобы добраться до ванной комнаты. Ли, естественно, порывался помочь парню и с водными процедурами, но Чонсон упрямо вытолкал его в спальню. – Да я просто помочь хочу, правда, – заканючил Хисын, пытаясь удержать рукой дверь, которую Джей яростно тянул на себя. – Хен, мы оба знаем, что ты – пиздабол, – в тон ему ответил младший. – Я в состоянии помыть собственную жопу самостоятельно. Иди лучше вещи свои сложи. В конце концов Ли сдался, и, одарив Чонсона взглядом оскорбленной невинности, отпустил руку. Дверь с грохотом захлопнулась прямо перед носом парня. Хисын тяжело вздохнул и запустил пальцы в волосы. Он окинул комнату, в которой парни провели последние часы, слегка замутненным, задумчивым взглядом. От Джея его отделяла всего лишь одна тонкая картонная стена, но почему-то старшему казалось, что пропасть. Легкая улыбка сползла с его губ, словно застарелая краска, оставляя лишь неопределенное, пустое выражение лица. “Я точно не сплю?” флегматично подумал Хисын, поднимая глаза к потолку. Он кладет ладонь на предплечье и впивается ногтями в кожу, слегка проводя по ней и оставляя красные полосы. Больно. Значит, это не сон. Верится с трудом, конечно. Ли не чувствует себя настоящим. Все это слишком... Слишком будоражит его. Реальность не может быть настолько прекрасной. Мысли в его голове прыгают, словно маленькие мячики. Парень прикрывает глаза и набирает полные легкие кислорода. Может, он умер и попал в рай? Но когда? В какой именно момент? Поскорей бы Чонсон вышел из душа. Слишком уж мучительно оставаться наедине с собственным сознанием. Когда Джей рядом, Хисын не может думать, и это самое восхитительное чувство, которое посещало его за последние годы. Парень принимается медленно собирать вещи по углам и запихивать их в рюкзак. Естественно, они разбросаны по всей комнате; джинсы и толстовка на полу, носки на ковре, телефон завалился под кровать, наушники спутались и свисают со спинки. “Надо постельное белье кинуть в стирку” отмечает про себя Ли, садясь на матрас. Холодные бледные лучи зимнего солнца проникают сквозь оконное стекло. Хисыну в голову приходит странное сравнение: комната кажется ему похожей на замок из изомальта, который вот-вот разобьется или растает. И он вместе с ней. Расплавится, словно Снегурочка, которая самовольно прыгнула через костер. Хотя, в опере Римского-Корсакова снежная дева умерла, потому что полюбила, ведь Мизгирь, человеческий князь, так молил ее о любви, что она не смогла ему отказать, ослушалась наказа родителей и растаяла от жара, который охватил ее сердце. Парень лег, раскидывая руки в разные стороны. Что ж, видимо, его конец скоро. Его судьба – сгореть заживо в костре под названием Пак Чонсон. Какая жалость. Что останется от них, когда они покинут эту комнату? Хватит ли Хисыну смелости принять все те искрящиеся, словно оголенный провод, эмоции, что сейчас раздирают его на куски? Он не знал. Точнее, боялся узнать, ведь Ли пугала одна лишь мысль о том, что правдивые ответы на эти вопросы заставят его ненавидеть себя так сильно, что его разум рассыпется на части. – ...Я все! Джей выходит из душа, кряхтя как старый дед. Тень улыбки озаряет лицо старшего. Он ждал. Спустя полчаса они спускаются на первый этаж. У них еще достаточно времени до ближайшего поезда, но Хисын не хочет задерживаться в этом доме слишком надолго. Ему душно. Да, он любит брата, и племянника, и даже Йеджин-нуну. Но... Этот дом его нервирует. Ощущение липкой мерзости разливается у него внутри, словно прогорклое кипящее масло. Психу вроде него здесь не место. Чонсон не понимает причину спешки. Он слегка прихрамывает и смешно надувается. – Может, хоть позавтракаем, – канючит Джей. – Я голодный, как стадо свиней. – Я не хочу никого будить, – возражает старший. – Давай на станции лучше перекусим. – Ага, и заплатим мы за это как за обед в мишленовском ресторане, – закатывает глаза Пак. – Не будем мы никого будить. Там сто процентов еда со вчерашнего осталась. Быстренько что-нибудь съедим и пойдем в сторону станции. Хисын слабо отмахивается. У него нет сил, чтобы переть против Чонсона и его ослиного упрямства. – Только быстро, – сдается парень. На кухне парни действительно обнаруживают сэндвичи под сетчатым колпаком с прилепленной маленькой бумажкой, на которой было написано: “для Хисын-и и его друга”. – Вот видишь, я же говорил, – радостно улыбается Джей, набрасываясь на еду. – Йеджин-нуна... М-м-м... Волшебница! Хисын слабо улыбается, прислонившись плечом к дверному косяку, и наблюдает за тем, с каким энтузиазмом младший поглощает сэндвичи. У Чонсона стекает соус по подбородку. Ли тихо прыскает. – Фто фмефного? – бурчит Джей с набитым ртом. Хисын легонько касается большим пальцем уголока губ. – Ты испачкался, – поясняет он. – Вот черт! – тихо выругивается Чонсон, утирая лицо тыльной стороной ладони. – Весь изгваздался. Хисыну вдруг так сильно хочется его поцеловать. Зажать его упрямую физиономию в ладонях, слизнуть остатки треклятого соуса, легонько чмокнуть его нос, щеки, дрожащие веки, и, наконец, такие притягательные губы. Позволить Джею обнять себя за шею, посадить его на столешницу, чтобы избавиться от разницы в росте. Слушать, как тяжелеет дыхание Чонсона, смотреть, как темнеют его глаза, чувствовать, как бешено колотится его сердце. Ему так сильно этого хочется, но его ноги будто примерзли к полу. Тело кажется таким тяжелым, словно вместо костей у Хисына внутри бетон. Он делает над собой титаническое усилие, и у него наконец получается сделать один крошечный шаг навстречу Джею. – Хисын? Боже, я не знала, что ты тоже здесь. Как поживаешь, дорогой? От знакомого голоса у парня все холодеет внутри и он замирает на месте. В арке с другой стороны кухни стояла женщина лет пятидесяти, аккуратно одетая и тщательно причесанная. Ее темные с проседью волосы были завязаны в высокий пучок. Вот уж кого он совершенно не желал видеть. – Здраствуйте, тетя, – тяжело вздохнув, наконец поздоровался Хисын.