Сожаления и твирь

Очередную ночь в Городе-На-Горхоне Артемий проводил тревожно – в метаниях из комнаты в комнату, пытаясь собрать все нужные травы для тинктур в одну кучу и пересчитывая разнообразные тинктуры и антибиотики. Осталось несколько часов до рассвета, а работа всё не кончалась. Пусть в голове уже порядком помутнело от густого травяного запаха и дальнейших планов обхода, отдыхать Артемий себе не разрешал. Нужно было доделать все оставшиеся мелочи. Выжать из себя максимум. Иначе каждая ошибка или резкость может стоить кому-то жизни. Опять. Когда хирург в очередной раз записывал какую-то формулу, то непроизвольно вздрогнул – вдали раздался строгий стук в тяжёлую входную дверь. Неужели опять комендант с приветом от Сабуровых и кулаками в нос? Бурах с тяжёлой усталостью встал и поплелся по лестнице вверх, надеясь, что по ту сторону он встретит Оспину с новыми просьбами и классическим степняцким осуждением. Но гарантий никаких нет, поэтому он все равно спрятал в правой руке любимый, качественно раскрывающий плоть перст Менху. На всякий случай. Открыв дверь, плохо покрытую красной краской, Артемий увидел того, кто никак не мог быть здесь: -…Ворах? - Бурах.- грозно буркнул Артемий, убирая оружие в карман. -…Простите. Я бы хотел…- От незваного гостя в змеином плаще за версту несло твирином и лимонами, хотя его речь была достаточно уверенная для того, кто «не пьёт на работе» – …Хотел поговорить с вами о важном. Только с вами. И принес вам кое-что в знак доброр…доброжелательности. Столичный гость явно был в «Разбитом сердце», перед тем, как добраться до него. Точно случилось что-то серьёзное. Гаруспик нахмурился: - Как узнал про это место? Брюнет плавно поднял голову вверх, подставляя бледное от усталости лицо под ледяной дождь: - Я здесь представитель властей как никак. А-а потому от моего пристального взора ничего не скроешь! - Данковский театрально развел тонкими руками в черных кожаных перчатках - Осо-о-обенно в таком ма-а-аленьком городке, как этот… Всякая мелочь на слуху. Постоянно! В этот момент Артемий понял, что просто так выгнать столичного змея у него уже не получится. Да и не хочется, ведь иначе он пропустит весьма занимательное шоу. Дела придется отложить до утра. Бурах вздохнул: - Давай, заходи внутрь. Не могу на тебя смотреть в таком виде, да ещё и в такое время… - Не нам говорить о времени столь уверенно…как говорится, consultor homini tempus utilissimus! Бакалавр, немного шатаясь, влетел в берлогу Гаруспика и тут же вздрогнул – в нос ударил терпкий запах всевозможных степных трав, земли и подвала. Даже будучи немного пьяным, эта смесь ароматов была слишком неожиданной для чужака. Бурах широко улыбнулся и похлопал его по слегка дрожащим от холода плечам: - Не успеешь задохнуться, как выветрится, расслабься… - Не верю. - Ну и не верь сколько влезет. – обиженно буркнул Артемий – Но раз ты тащился сюда ночью и в дождь ради этой встречи, то будь добр - сними мокрую одежду, хотя бы верхнюю. Не хватало мне потом лечить ещё и столичного змея… - Я совсем ненадолго, это не смысли имеет…Впрочем, как и все в этом городе…- запутанно выдал Данковский и поплелся вниз по лестнице с таким видом, будто давно живет здесь. Бурах недовольно сморщился и буркнул что-то себе под нос. Какой же все-таки он наглый. Гаруспик подхватил Бакалавра за руки и в несколько движений снял тот самый плащ, знаменитый на всё захолустье своим безумным безвкусием. От воды и горьких сожалений хозяина, на ощупь вещь чувствовалась ещё тяжелее, чем на первый взгляд. Даниил мгновенно повернулся и злобно вздёрнул голову, чтобы уж точно встретиться взглядом с дылдой Артемием: - Эй! Ты что себе позволяешь? Совсем уже одичавший, прямо как… Не вслушиваясь в очередные многословные возмущения, блондин только сейчас, когда Даниил стоял перед ним на свету, заметил увесистые побои по всему телу и пару ножевых ран под рёбрами. Кровь уже какое-то время капала на каменный пол. - У тебя кровь. Ты в курсе? Бакалавр вдруг замолчал и, будто очнувшись от легкого забвения, немного скрипнул от боли: - А-а-а, про это…По пути на трех дурачков наткнулся…Эти раны неглубокие, я потом сам их заэтоваю… Несмотря на расхлябистый ответ и натянутую улыбку, было видно, что Данковскому плохо. Очень. Артемий пихнул его в сторону своей комнатки и закинул на стол мокрый плащ: - Нет СЕЙЧАС. Я не позволю, чтобы тут было кому-то больно. Садись на кровать, снимай оставшиеся мокрые тряпки и, ради Бооса Туроха, притихни. А что принес, то оставь рядом, где твоя змеиная кожа лежит. Скоро вернусь, учёная придурь… Данковский - светило столичной медицины и современной танатологии, посвятивший всю свою жизнь изучению смерти, в итоге подчинился указаниям дикого степняка-хирурга-недоучки и, шатаясь, плюхнулся на жёсткую кровать. Даниил впервые за вечер полноценно ощутил последствия за весь день работы. Ноги болезненно гудели, промерзшие руки дрожали сильнее обычного, глаза кололо, а голова, даже после твирина, все ещё ощущалась свинцовой. Там и сейчас беспрерывно роятся мысли обо всем и сразу, бьются в глухой истерии и больно топчут друг друга. Для Бакалавра это привычный процесс, который все никак не прекратится. Хотя бы на одну чертову ночь. С трудом расстегнув окровавленный жилет и рубашку, Даниил небрежно отшвырнул одежду и полез в свою огромную черную сумку за тем, что пообещал Бураху в самом начале. - Вот так-так! Да как ты нормального хлеба достать смог!? – стоя в проходе с ковшом воды и инструментами, громко удивился Артемий – Ещё и твирину притащил свежую бутылку! Теперь хоть будет чем твои раны обработать… Бакалавр хлопнул в ладоши и грациозно взмахнул руками, будто совершив колдовство: - Удачно выменялся у фабричного на мелочи из чумного квартала. Ведь audentes fortuna juvat…Бурах. От такого гармоничного сочетания звуков в своей фамилии, Гаруспик непроизвольно расплылся в широкой улыбке и сел напротив него, начиная промывать небольшие царапины и ранки водой: - Аж с пятого раза да выучил, ай да умница бакалавр! - Иди-ка ты…в задницу…Я не могу вас всех таких сразу упомнить…диких. - Столичный да ещё и ругается! – подключив все актерские таланты вскрикнул Артемий, смачивая новую ткань твирином - Властей представитель, а такое хуёвое поведение! Каков пиздец, товарищи учёные! Пиздец! Не успел Даниил ответить, как Гаруспик прижал к ребрам свежую тряпочку с настойкой и принялся тщательно обрабатывать тяжелые раны ещё несколько минут. От волны сильной боли Данковский зашипел, резко набрав воздуха в лёгкие и застыв. Он зажмурился так сильно, что ненадолго забылся в пространстве и времени. Единственное, что держало сознание – это удивительно тёплые, большие руки, касающиеся ледяной кожи. Такое давно забытое тепло столичный змей в последний раз чувствовал только дома, в кругу семьи. Странно, но приятно. Закончив дезинфекцию, степной хирург нахмурился еще сильнее, осторожно прикоснувшись к худому телу: - Одну рану я тебе все-таки зашью. Эта мразь длинная и края херово сходятся. Потерпи ещё чуть-чуть… Данковский устало кивнул на выдохе. Пусть он зашивает ему всё, что хочет. Сейчас спорить немного пьяный кареглазый не может, да и не хочет. Трезвость, к счастью, ещё не достигла ни головы, ни тела. И останавливаться на достигнутом он не собирается. Даниилу все равно плевать на судьбу своей мясной клетки, так что какая разница? Артемий резво взял в руки щёлоковую нить с иглой, а Даниил тихо выругался. Аккуратно проткнув кожу Бакалавра, Гаруспик невзначай спросил: - Так…Что тебя привело сюда, не намекнёшь? Брюнет застонал и сжал исцарапанную руку в кулак, скомкав одеяло под собой: - Нашёл ты конечно время…Мне…Немного не до этого… - Я думал, ты привык к подобному процессу. – сосредоточенно бормотал Артемий, проводя иглу все дальше по ране. - Любая боль...всегда сильная как в первый раз…Быстрее… Игла раз за разом пронизывает бледную кожу ритмично, но осторожно. Нить следует за металлом, стараясь залатать всю боль, с которой пришел Бакалавр. Кровь сочится из длинных порезов, заставляя сжать зубы. Бинты нежно, но надежно укутывают тяжелые раны. Небольшие синяки и ссадины бережно обрабатывают пахучей мазью из трав и жира. Запах твири смешивается с медицинской сталью и кровью. За сорок минут с небольшим блондин закончил как небольшую операцию, так и перевязку. Было долго и больно, но большие, тёплые руки хирурга помогли справиться лучше, чем опьянение. Протягивая один из своих старых овчинных свитеров, подготовленных заранее, Бурах буркнул: - В этот раз мой любимый шов с захлёсткой получился особенно хорошо. Не испорть его своей щегольской рубашонкой... - Бурах, я действительно ненадолго. Максимум минут тридц… - Ах, ещё раз правильно назвал меня! Все равно перестань врать. Ты пришел сюда и притащил выпивку не для легкой болтовни среди ночи. Одевайся, а не то одену тебя сам. Я же вижу, дождь тебя совсем издергал…- грозно перебил его степняк, промывая инструменты после операции. Это что, забота? Данковский давно отвык от такого. Не понимает, как ответить на это так же искренне. Поэтому Даниил просто взял вещь сильно трясущимися руками и утонул в большой, пропитанной теплом одежде. С перевязанными ранами и приятной тканью на коже, дышать становилось совсем немного легче. Даже плотный запах трав вокруг стал уже более-менее привычным. Столичный доктор едва заметно улыбнулся: - Ладно, уговорил… - Дай мне минуту и начнем пить. Или что ты там хотел. Артемий отставил инструменты на край стола и с родительской нежностью взял ломоть свежего белого хлеба. Весь день желудок сводило от голода так сильно, что от одного только взгляда на такую роскошную по местным меркам еду уже становилось теплее на душе. Налив пару стопок принесённого твирина и выпив, Бурах придвинулся к Бакалавру ещё ближе, готовый есть и слушать. Выпив свою стопку крепкой настойки, Даниил немного хрипло откашлялся: -…Помнишь, ты говорил, что мы, несмотря на огромное количество различий, полностью одинаковые по сути? Гаруспик кивнул, крепко вцепившись зубами в несчастное хлебобулочное и медленно разжёвывая кусок за куском. Даниил не заметил сурового акта насилия, сосредоточенно стараясь не сказать ничего лишнего на пьяную голову: - Теперь я точно знаю, что ты неправ - мои логические цепи срослись. - Пофему? – с набитым ртом не выдержал Артемий – Потому фто ты офять умнее фсех? Хотя Даниил и шел ради этого полночи, начать почему-то очень трудно. Он снова налил себе ещё и тут же выпил. Тепло никак не может дойти до тела. Ещё нельзя расслабляться. Нужно было просто сильнее притупить боль и усталость, чтобы говорить стало хоть немного проще. Внимательные темно-карие глаза поблекли, вглядывались куда-то совсем далеко. Выпив ещё стопку пахучей настойки, он погружался в свои причины и следствия всё глубже. Он снова и в красках видит все, что будет говорить сейчас . Крепко сжав руки вокруг стакана, он, собрав все слова в одну отрепетированную мелодию, начал: -У каждого в этом мире, с рождения есть Опора –это дело жизни. Ты тот вид людей, у которого она яркая. Понятная каждому вокруг. Твоя Опора – это долг перед твоим народом. Твоё дело выросло из древней степи и никто извне не посмеет разрушить эту связь. И...- костяшки на израненных руках Бакалавра побелели от напряжения – Сегодня…Инквизитор сказала мне, что Танатики больше нет. Разрушена Властями до основания. Все мои статьи, исследования, статистика - сожжены, а их пеплом осыпали остатки лаборатории. Моих единомышленников ждёт тюрьма или ссылка в лучшем случае. Всё…всё потому что я уехал из столицы исследовать феномен долгожителя, который умер в день моего прибытия. Потом пришло письмо от Властей с поручением – победить Мор… который я не успел изничтожить до прибытия инквизитора. Это был мой последний шанс сохранить Танатику... Бурах молча выпивал стопку за стопкой, вслушиваясь в каждое слово. Он видел, что Даниил хочет продолжить, но не может– настолько больно выдавливать каждую букву. Что-то сжимает его горло так сильно, что даже вдохнуть кажется невозможным. Артемий чувствовал, будто толстая паутина из колючей проволоки сжимается вокруг шеи Даниила с каждой секундой все сильнее. Ещё немного и позвонки просто сломаются. Вдох. Он все так же нагло набрал воздуха в легкие и продолжил. Потому что такие, как он, всегда заканчивают начатое. Даже если в итоге это приведет гениальный разум в оглушительную агонию. - …Раньше я был твёрдо уверен, что борьба со смертью как явлением – это то, что всегда было частью меня. Я нашел себя в науке, в области преодоления невозможного и сделал это место своим домом. Всегда верил в то, что никто не сможет разрушить моё дело до основания, потому что никто не хочет умирать. Ради этого я отдавал миру всего себя. Каждый день делал всё, чтобы идея жила не только во мне, но и в других. И только сегодня я понял…- сжавшись всем телом, Даниил чуть рассмеялся - Хах…Понял, что эта опора слишком многогранная и тяжёлая для меня одного…И никому это не было это нужно так сильно, как мне. Я сам себе Опора, пока не сломаюсь.- Данковский опустил в пол красноватые глаза с черными от недосыпа синяками – Я никому не нужен, хотя всю жизнь верил в обратное. Я вне существующего порядка. Я - фанатичный еретик с горящим сердцем. И я должен начинать все с начала один, потому что я снова стал лишним... У меня никогда не было того, что всегда было у тебя. Твоя Опора важна миру и людям в нём взаимно. Моя – нет. Поэтому мы - полные противоположности, Артемий… Даниил медленно поднял голову чуть выше, теперь смотря уже не сквозь, а прямо на Артемия. Бурах все это время неотрывно смотрел на брюнета в ответ, надеясь увидеть что-то, что могло бы смягчить ту боль, которую он услышал. Он хотел увидеть специальные знаки и приметы , которые дадут ему те самые важные, нужные слова. Но окружение самодовольно молчало. Гаруспик умел только хорошо слушать, а не говорить. И он услышал так много тяжёлой горечи за пару минут, что мог оглохнуть, если было бы произнесено хоть на слово больше. Даниил Данковский пришел сюда пьяным в дождь посреди ночи и хватанул серьезных ран по дороге, потому что никому больше не мог рассказать обо всём, что случилось за последние дни. Молчание так сильно тяготило разум Даниила, что он в итоге довёл сам себя до предела. Он потерял все, чем занимался всю жизнь. И никто другой не мог бы понять его так, как Бурах. Теперь ему так же страшно, как и всем вокруг. Как страшно даже самому Артемию. И они оба совершенно не знают, что сделать, чтобы стало легче. Ведь они – люди, живущие ради других. Бакалавр всегда знал, что берёт на себя слишком много. И никогда не старался облегчить своё бремя, потому что был уверен, что обретёт таких же верных союзников. Таких же прямолинейных, одержимых и уверенных в своем пути. Но даже когда получилось создать Танатику и распространить учение, то он все равно оставался один в своей борьбе. Теперь еретик пожинает плоды всех своих решений за раз, сгорая изнутри. Самообман длинною в несколько лет обернулся грандиозным провалом. Но даже это он старается принять так же достойно, как и все в своей жизни. Молчание пугает. Карим глазам стало тяжело смотреть на Бураха. Израненная спина медленно выгибалась дугой. Закрыв лицо руками, Данковский едва слышно выдохнул. Дело сделано. Он сказал Гаруспику всё, что хотел, стараясь быть хладнокровным и логичным. Будто ему совсем не больно признавать свою самую большую ошибку. Теперь ему просто нужно немного больше воздуха и алкоголя, чтобы согреться и не думать больше ни о чем. Сквозь тяжелую дымку тишины, Артемий слышал дикое сердцебиение и дрожь, безжалостно бьющую тело Бакалавра до основания. Будто иглы снуют через плоть. Звуки чёткие. Болезненные, быстрые и острые. Надо сделать то, что велит его большое, израненное сердце. Тихо пересев на кровать, степняк мягко накинул одеяло на слабо дергающиеся плечи Даниила: - Моё дело не так важно миру и людям, как ты думаешь…И, пусть мне трудно тебя понять, думаю, ты упустил одну очень важную деталь…- практически шёпотом начал он – Эта… Опора – не всегда про то, что должно идеально вписываться в мир, полный связей вне логики. Сильные, понимая это, все равно продолжают гнуть свою линию, потому что они имеют большую, важную цель… Данковский сгорбился ещё сильнее и не поднимал головы, стараясь слышать речь извне и удерживать ненависть к себе так долго, как только может. Он не верит, что после всего сказанного имеет право оставаться в категории «сильных». Бурах, аккуратно приобняв Даниила за плечи, продолжал: -Вот только сильные люди не должны терпеть всю несправедливость и жестокость этого уродливого мира…Неважно, сможет ли в будущем человечество преодолеть смерть или нет. Мы в первую очередь живые, несовершенные, чувствующие. Мы люди. И имеем право на ошибки. – Его большие руки медленно укутывали тонкое тело Бакалавра плотнее, будто пытаясь защитить от мрачных мыслей. –Наши линии могут проходить не только через бесконечную ответственность за весь мир сразу. Нам просто нужно разрешить себе быть просто людьми, Дань. Очень важно не превращаться во что-то другое. Мы похожи тем, что с трудом способны быть людьми по-настоящему хоть раз…Ты слышишь? Бакалавр молча шмыгнул носом и сжал руки сильнее, вцепившись в волосы. Это означает «да». Бурах, тяжело вздохнул и немного опустил голову: -Ты…Ты не лишний. Ты не один. Потому что…я с тобой… Последние слова чётким эхо отражались в голове пьяного Бакалавра. Это было что-то важное. Он постепенно начинал чувствовать что-то кроме дрожи, давления своих мыслей и боли под ребрами. Это были чьи-то легкие, но крупные, тёплые руки. Будто он и вправду не тот, кого ненавидит целый мир. Впервые Даниилу стало сложно подобрать чёткое определение чувствам. Страшно. Данковский поднял голову, потянувшись к бутылке: - Слышу…Вот только ты никогда не допускал для себя такого сценария, где всего лишь дело всей твой жизни будет разрушено до основания по чьей-то прихоти…Или что ты совершенно не тот, кем хотел стать. Бакалавр замолчал и начал пить. Вот его предел. Артемий не знал, как сказать то, что он думал об этом много раз, ещё во время обучения в столице. Он лишь обеспокоено смотрел на то, как Даниил молча выпивал одну стопку твирина за другой, даже не оборачиваясь на него. Запах трав и лимонов стал ещё сильнее. Казалось, что кареглазый хочет напиться не до потери сознания, а потери пульса. И желательно навсегда. Настолько отчаянно он хочет проснуться от всего кошмара, в котором оказался. Когда брюнет в очередной раз наливал себе ещё алкоголя, Артемий крепко схватил его за руку и опустил вниз: -Пожалуйста...Прекрати так пить, не то кину под дождь освежиться. Это не исправит того, что уже случилось. Неужели Артемий переживает за него? Даниил резко выпрямился, грубо фыркнув от боли в ране. Он гордо вскинул мокрую голову, яростно светя тёмными глазами, полными слёз и громко прорычал: -Неважно, сможет ли в будущем человечество преодолеть смерть или нет, говоришь…Неважно, да? Но что, если я хочу, чтобы будущее настало сейчас, пока я жив? Что если я хочу увидеть это хотя бы на ещё одно ебучее мгновение?! Ведь я не могу просто взять и взглянуть в глаза тем тысячам, которых не защитил от этой болезни!– кричал он, пока слезы крупными каплями падали с раненного лица - Теперь их кровь на мне, а я все равно не имею столько власти, чтобы остановить эту блядскую эпидемию, Бурах! Скоро все здесь будет разрушено точно так же, как и моя Опора! И ты тоже имеешь все шансы сгинуть в этой треклятой земле! Сгнить, так и не раскрывшись, как дикий дурак! Ты это понимаешь хоть сука отдалённо? Понимаешь хоть что-то больше степняцких поверий? А?! Его дыхание резко сбилось и обросло нервным кашлем. Внутри будто порвалось что-то очень важное. Бурах молчит. Ждёт, пока он вдохнёт и закончит мысль. Всё ещё крепко держит его руку в своей. Пьяные слёзы продолжали тонкой нитью капать из покрасневших глаз. Грозный темный взгляд снова упёрся в светло-голубые глаза Артемия. Данковский набрал воздуха в легкие, собрав остатки сил. Он яростно процедил то, что мучало его больше, чем Танатика: - Я…Даже не смог уберечь Еву...Даже здесь не смог увидеть это раньше и помочь вовремя…Понимаешь? - тихо всхлипнув, Бакалавр сжался всем телом и спрятал потяжелевший взгляд за чёрными волосами. - Я приношу другим только разрушение, ложные надежды и боль. Ничего более...Слышишь? Понимаешь? Тишина. Артемий осторожно взял кусочек одеяла с плеч Даниила и вытер ему лицо от слёз. Он всё понимает. Даниил испуганно замер на месте. Нервы дали сбой. Данковский только что понял, что это не сон в пьяном бреду. Он действительно плачет и с трудом дышит. Вымещает злобу, обиды на том, кто ещё несколько минут назад бережно заботился обо всех его ранах. Кто заставил его натянуть огромный старый свитер, чтобы он мог согреться. Принял его с таким теплом, будто они давно знают друг друга. Впервые за двадцать семь лет он не смог сдержать такой простой, детский порыв заплакать и обвинить во всем кого-то другого. Высокие столичные баррикады разрушены – слёзы проявлены. Назад дороги нет. Сейчас Даниил был полностью уязвим перед Гаруспиком. Для него это страшнее пыток Инквизитора, потому что в таком случае никогда нельзя точно просчитать ответную реакцию. Теперь Артемий имеет полное право просто вышвырнуть его под дождь и больше никогда не возвращаться к этому разговору. И он будет полностью прав. Но блондин лишь тепло улыбнулся, взглянув на него с тревогой: - Ты чего замер? Плохо?… Даниил испуганно молчал. Степняк аккуратно провел рукой по раненной щеке учёного, чтобы убрать кровь из раскрывшейся ранки: - Всё хорошо. Ты всё выдал как чувствуешь, да только не всё это чистая правда… Не бойся, это твирь тебе душу так обработала, придурь учёная...- спокойно пролепетал блондин, поднимая крупными пальцами влажные от дождя волосы с глаз Бакалавра. Бурах искренне хочет, чтобы тот смог почувствовать то, что он не может сказать. Пытается донести это через неловкие, тёплые прикосновения. По-другому не умеет. Бережёт по-своему. Вдруг раздался слишком звонкий и грустный смех Бакалавра: - Ай я придурь, ту-ут ты прав…Конечно, частично! Кажись, теперь из-за такой твириновой исповеди не могу встать…- вдруг выдал Даниил, наклоняя голову ближе к теплой руке степняка и смотря куда-то в пустоту – Даже эта отрава хочет убить всех неместных похлеще любого фабричного…Ну про-о-сто пре-елесть, а не выпивка! Бурах неосознанно прижал его к себе чуть плотнее, как бы опровергая слова столичного доктора. Данковский снова разговаривал так, будто двадцать минут назад и не выдавал речей о бессмысленности мира и своего места в нём. Они какое-то время болтали о космических ценах на бинты, о глупых сторожилах у Сабуровых и вредных детях в подворотнях. Пьяный Артемий рассказывал настолько старые и тупые анекдоты, что Даниил невольно начал смеяться так, что чуть шов не разошёлся. Только слёзы все ещё немного капали с карих глаз – это была единственная ошибка в пьяном "плане" Даниила по отвлечению внимания от своих проблем. Вот только он почему-то не чувствует, что ошибся. Так странно. Обмякнув в больших руках, Бакалавр медленно повалился на плечо Артемия и выдохнул. Леденящая дрожь постепенно переставала колотить все тело, оставляя место теплу. Впервые за долгое время он разрешил себе согреться. Как самый настоящий человек, а не что-то другое. Тонкие перебинтованные руки высунулись из-под плотного, тёплого одеяла и медленно обвили Бураха так сильно, как это было возможно. С его искусанных губ слетело искреннее: -Прости...И спасибо... Артемий непонимающе наклонил голову набок. Это всё ещё слишком нехарактерно для столичного змея, знаменитого своей расчётливой хладнокровностью. Будто бы это очередная шутка, которая затянулась. Как оказывается, Бакалавр может быть мягким и человечным. Даже может извиниться. Бурах от неожиданности ненадолго замялся перед тем, как крепко обнять в ответ: - Ты ещё более удивительный столичный зверёк, когда выпьешь. Язвительного ответа или шутки не последовало. Даниил уткнулся заплаканным лицом в черный свитер Артемия и закрыл глаза. Степняк почувствовал, как брюнет полностью расслабил мышцы. На важные слова и движения сил больше не осталось. Осталось только дикая усталость и голое доверие. Доверие, которого очень сложно добиться. Тихо выдохнув, Гаруспик осторожно поднял свободную от объятий руку, взял вторую булку хлеба и отломил от неё немного. Момент моментом, но есть ему всё ещё хотелось ужасно. Неловко хрустя корочкой и немного осыпая Бакалавра крошками, блондин тихо уминал даниловский подарок и пытался осознать, что вообще произошло. Это давалось с трудом, пьяные мысли запутывались в многоуровневый комок. Приятный хлебный мякиш таял на языке, оставляя легкий сливочный привкус. В сочетании с терпким и грубым твирином, Бураху казалось, что он в раю. Но тихая вкусовая идиллия длилась недолго. Через десять минут, Данковский болезненно поёрзал и буркнул сквозь сон: - Ты...когда-нибудь вообще жрать перестаешь, Тём?... - Сам-то когда ел в последний раз, алкаш столичный? – Не растерявшись, стрельнул Бурах, осторожно стряхивая крошки с учёного - Часов…Много…Отстань от меня… Дай ещё…минутку перед выходом подремать …- с трудом сформулировал он, рефлекторно прижавшись к теплой туше Гаруспика сильнее. Цепкие пальцы всё так же крепко держались за блондина. Хорошо пригрелся. - Никуда ты в таком состоянии не пойдешь минимум часов семь. Не пущу…- дожёвывая остатки, проворчал Артемий, бережно ложась на кровать и стараясь не задеть сильных ран Бакалавра. Сейчас он чувствует, что не хочет оставлять Даниила одного. Хочет быть рядом с тем, кто спустя всего одну бутылку твирина стал ему ближе многих в городе. Нужно сохранить то хрупкое спокойствие, которое удалось поймать. Брюнет что-то невнятно пробормотал про скорый обход, уколы и иммуники, а потом снова засопел, так и не отпустив рук от объятий. Бешеное сердцебиение стало медленным и ритмичным, а прерывистое дыхание полностью ровным. Эти звуки степной колыбелью успокаивали Бураха, как в детстве. Стало так тихо и спокойно.Казалось, будто бы всё время мира застыло, обмякнув в едва уловимых звуках двух жизней. От дикой усталости во всем теле и лёгкой сытости, блондина тоже начало клонить в сон. Пригревшийся сбоку Бакалавр добавлял ещё большего уюта. Артемий поёжился от холодного сквозняка и натянул на себя немного одеяла, которым был бережно обмотан израненный Данковский. Его окровавленные бинты еле слышно терлись под плотной тканью большого серого свитера. Приятная тишина в сурой берлоге постепенно обволакивала изнеможённое сознание степняка. Проваливаясь в сонный туман, Артемий обнял Даниила ещё крепче и неосознанно пролепетал сквозь сон: - Обещаю…Больше ты не будешь один…