If the whole world was watching i'd still dance with you

***

— Щеночек, знаешь, что мне необходимо? — ко второму (или третьему, черт его разберёт) часу просиживания на полу Луи осознает то, что колени Лиама являются значительно более удобной поверхностью, чем каменная кладка, поэтому сейчас он без стеснения сидит на них.       Помимо удобства были ещё плюсы: с невиданной доселе лёгкостью он может достать отсюда до продолжавшего упрямо занимать лучшее место у изголовья кровати Зейна, чтобы толкнуть того ногой в бок или пощекотать. — Любовь и ласка? — откуда-то слева раздается задушенный смешок Малика, на который Луи предпочитает не обращать внимания. — Да, ты говорил. Раза четыре за последний час. — Нет. То есть, да, но не от тебя точно, — Томлинсон преувеличенно фыркает. — Прости, сладкий, ты не в моем вкусе. — Зато я очень даже в твоём, — в разговор вновь вклинивается Зейн, выглядя до невозможности самодовольным. Хочется либо ударить его, либо согласиться с каждым его словом. — Признайся, что ты пускаешь на меня слюни. Обещаю, что почти не буду издеваться.       Томлинсон всегда придерживается правила: не можешь что-то изменить — игнорируй это до того момента, пока игнорирование не превратит проблему в катастрофу. С катастрофой справится кто-то другой, и этим кем-то будет не Луи Томлинсон.       Игнорировать Зейна Малика и его словечки оказывается даже сложнее, чем игнорировать кучу игривых щенят: возможно в теории и совершенно нереально, когда дело касается практики. — Так вот, Пейно, мне нужны часы. Очень сильно, иначе я опоздаю завтра и меня выгонят отсюда, потому что я опоздал в первый рабочий день, — Луи не скажет этого, но эта перспектива и впрямь начинает его пугать. — Представь, какое это будет горе для вас. — И что я могу сделать с твоей непунктуальностью? — Помочь мне с поиском часов, чтобы я знал час своей смерти.       Лиам закатывает глаза. Вообще, как кажется самому Луи, закатывание глаз — любимое занятие Пейна, потому что почти на всё, что вылетает из рта шатена, тот реагирует закатыванием глаз. Луи хочется верить, что это не потому, что они устали от его излишнего артистизма.       Успокаивает одно — эти двое до сих пор торчат в его комнате, хотя могли бы заниматься своими суперкрутыми гвардейскими делами. — Откуда мне достать часы? И почему их нет в твоей комнате? — Почём мне знать?! Давайте пойдём выяснять отношения с «великим хранителем ржавых никому ни на что не сдавшихся ключей, который решил, что у него классная работа». Только говорить будете вы. — Если вы собираетесь портить свой день походом к этому старику, то я пас, — Зейн лениво потягивается. — У меня много других важных дел. — К Эндрюсу никто идти не собирается, он опять начнет промывать мне мозги рассказами о своей дочери, — Лиам выглядит так, словно истерически пытается найти способ избежать встречи.       Шатен не сказать, чтобы его винит — старик реально был препротивный. Один поход к нему уже убивает какое-либо желание продолжать общение, — Ладно, хорошо, давай я дам тебе свои карманные на первое время, у нас с Маликом все равно есть ещё одни в комнате. — Эй, Щеночек, остынь, — делать вид, что все тебе что-то должны — одно, но вот чувствовать себя обязанным (а ведь Лиам и так слишком много сделал для него) это совершенно другое. Быть обязанным Луи до зуда под кожей не любит. — Я же пошутил, сам разберусь с «хранителем чего-то там» и достану себе часы. — Да ладно тебе, возьмёшь мои, я ведь все равно особо ими не пользуюсь. — Но я правда не… — Эй, рисовака, если тебе предлагают что-то бесплатно и не требуют ничего взамен, то отказываться — грех. Тем более, если это предлагает Пейно. Он скуп на проявление знаков внимания. — Зейн, ты хочешь сказать, что я чёрствый? — Я хочу сказать, что однажды ты подарил мне свечки с экстрактом апельсина, зная, что у меня аллергия на цитрус.       Луи знает этих двоих два дня. Они странно шутят и ведут себя как женатая парочка. Женатая парочка, втягивающая его в свои игры и переругивания.       В теории Томлинсон вообще не должен здесь находится. Он должен был сейчас сидеть за несуразным столом с несуразными тканями, разложенными по всей поверхности, и ждать часы до закрытия. Но, несмотря ни на что, сейчас он сидит на коленях у малознакомого человека, не подразумевая за этим совершенно ничего, кроме непосредственного использования ног Лиама в качестве стула, заливисто смеётся с очередной начавшейся из ниоткуда шуточной ссоры между этими двумя очаровательными и весёлыми парнями, при этом чувствуя себя до глупого хорошо.       Луи правда не знает, что будет происходить с его жизнью дальше, но сейчас все слишком хорошо, чтобы оказаться правдой.

***

      Луи берёт свои слова обратно — всё до смешного ужасного.       Стрелочки на посеребренных часах, которые ему доверил Щеночек, неумолимо передвигаются вперёд, словно нашептывая ему, что вместе с тем его время пребывания в стенах дворца также неумолимо истекает.       Луи знает, насколько глупо портить отношения со своими работодателями (даже если этот работодатель является неприятным грузным мужчиной с вечно нахмуренным взглядом и отталкивающей манерой общения), а потому изначально, как прилежный человек, старается не опоздать, но судьба имеет гаденькую привычку все портить.       И вот он здесь: на часах десять минут одиннадцатого, в едва проснувшейся голове набатом стучат непрошенные мысли, коридоры все выглядят совершенно одинаково, и Луи бы, наверное, не смог даже найти дорогу обратно, если бы захотел. Редкие люди, проходившие мимо, посматривают на него как на умалишенного, раздавая советы о том, как бы сократить путь. Но, к прогрессирующему отчаянию Луи, ни один из этих советов помогать не планирует.       Иными словами, парень был в полнейшем отчаянии, когда судьба (возможно, иногда она не такая прогнившая сволочь, какой он ее со злости называет) сталкивает его с блондинистым лучиком света в этом мраке отчаяния и опозданий. Сталкивает в самом прямом смысле, да настолько сильно, что бедный лучик с силой откидывает к стене, а сам Луи удерживается на ногах лишь по инерции. — Да какого черта, парень! — весьма не лучисто цедит лучик, потирая ушибленное плечо. — Ты вообще умеешь смотреть по сторонам? — Я… — Луи растерянно оглядывается вокруг себя, словно пытаясь найти кого-то, на кого можно свалить вину за столкновение. Правда звучит до ужаса непритязательно и неинтересно, но наиболее правдоподобно из всего, о чем Томлинсон успевает подумать. — Черт, извини, я такой идиот. Все мои мысли сейчас вертятся вокруг того факта, что этот Саймон превратит меня в обед для свиней из-за этого чертового опоздания. Извини, серьезно, я правда… — Ладно-ладно, парень, забей, — лучик неожиданно легко смягчается, улыбаясь добродушно. Кажется, все обиды забыты. Улыбаются и его ярко-голубые глаза, появляется ощущение, что улыбаются даже светлые волосы, в которых гуляет солнце, улыбаются и морщины вокруг глаз. Этот парень правда будто сияет изнутри, с ума сойти. — Тебе нужна помощь? Куда надо-то? — Да! То есть, нет, — Томлинсон словно робеет перед тем потоком энергии, что излучает его собеседник. Луи не привык робеть. Луи не привык чувствовать себя неестественно. Луи не привык чувствовать себя так, словно он ребенок, которому предложил поиграть самый крутой мальчишка с их улицы. — На самом деле мне очень нужна помощь, потому что ещё минута блуждания по этим каменным коробкам, и меня придется соскребать с пола.       Смешного мало (Луи очень грустно на самом деле, Луи на грани того, чтобы сесть на пол и заплакать), но этому человеку многого, видимо, и не нужно, потому что тот, подходя поближе, задорно смеётся. Настолько громко, что, Томлинсон уверен, где-то в подвалах дворца (если они есть) крестятся, услышав отзвуки этого громогласного смеха, грызуны, продолжая поедать запасы пищи.       Звук его смеха настолько яркий и не вписывающийся в общую обстановку утончённого богатства этого места, что Луи попросту не может устоять перед очарованием этого парня. А кто бы смог, если говорить по правде? — Окей, парень. Тебе к Саймону? — он на секунду думает, словно взвешивания все «за» и «против», а потом хлопает в ладоши, видимо, ставя точку в мысленном споре с собой. — Ай, к черту, я тебя проведу. Эйч ждал месяц, не думаю, что ещё пятнадцать минут сделают ему особую погоду. — Боже, боже, боже, — Луи не знает, кто такой Эйч, что этот Эйч ждёт и почему этот парень с глазами цвета неба в летний день поставил себе целью влюбить в себя все население Земли своим поведением, но шатен так запредельно счастлив, что его слегка потряхивает на месте. Эйч сто процентов сможет подождать ещё немного. Луи уверен, что сможет. — Спасибо тебе! Я просто слов подобрать не могу, черт, спасибо! — Да ладно тебе, приятель. Сочтёмся как-нибудь. Я знаю Саймона в гневе, и лучше бы мне этого не знать, по правде, — блондин по-доброму хмыкает, направляясь куда-то в боковое ответвление коридора, которое Луи бы даже не заметил, продолжи он путь самостоятельно. — Найл Хоран, будем знакомы. — Луи Томлинсон, — на выдохе говорит парень, настолько пораженный лёгкостью, с которой Найл согласился помочь незнакомому человеку, что даже не сразу осознаёт, что необходимо следовать за удаляющейся фигурой. — Ну, Луи Томлинсон, а теперь давай-ка ты расскажешь, какие у тебя дела с дядюшкой, — Луи показалось, или это было сказано пренебрежительно? — Саймоном и почему ты настолько не дорожишь своей жизнью, что опаздываешь на встречу с ним.       Ну, парень и начинает говорить с самого начала. — Я не знаю, каково черта, но у меня стойкое ощущение, что этот Саймон меня невзлюбил, — Луи не хочет этого, но звучит сказанное значительно более раздражительно, чем он планировал. — Он назвал меня «кандидатом на вылет»! Да как меня вообще можно невзлюбить! Посмотрите на меня!       Томлинсон настолько поглощен рассказом, что забыл о часах в своих руках, об опоздании, о том, что по сути Найл Хоран ему никто.       Этот блондинистый ребенок (ведёт он себя так, словно ему и шести не исполнилось — также по-детски непосредственно) раскрепощает тебя одним своим присутствием. Словно ты в полной безопасности, хотя вы знакомы около десяти минут.       Парень с удовольствием бы продолжил свое повествование, полное эпитетов и сравнений людей с животными (Да, он рассказывает о Лиаме-Щеночке Хорану, с которым он знаком ровно нисколько и Луи ни о чем не жалеет), если бы его довольно грубо не прервали крякающим (люди умеют так смеяться?) смехом нового знакомого.       Томлинсон супится, наблюдая за почти согнувшимся надвое блондином, который, казалось, бьётся в бесплодных попытках стабилизировать поступление воздуха в лёгкие и что-то сказать.       Фыркнув, Луи деланно стучит его по спине, призывая побыстрее успокоиться и мысленно желая ему задохнуться в этом приступе смеха (только в шутку, Луи добрый человек: всерьез начать проклинать он может только с двадцатой минуты знакомства). — Учитывая то, что кабинет Саймона в трёх метрах от тебя, ты имеешь крайне редкую возможность поинтересоваться у него, как можно тебя невзлюбить, — сквозь все ещё пробивающийся временами смех лепечет Найл, распрямляясь и все ещё пытаясь восстановить дыхание.       Для Луи эти слова оказывают отрезвляющее действие: рука с часами непроизвольно поднимается, услужливо показывая циферблат. Сам он сжимается от мгновенного напряжения, пытаясь взять себя в руки и посмотреть своей смерти в глаза без страха, на встречу с которой он опоздал почти на двадцать минут.       Луи Томлинсон ненавидит себя и все, что связано с его ленью, неумением поднимать свой зад с кровати вовремя и нежеланием концентрировать на чем-либо свое внимание. Найл, кажется, замечает столь явно изменившееся настроение шатена, потому что, добродушно хлопнув его по плечу, улыбается и подталкивает того в нужную сторону: — Да не трусь ты. Все будет отлично, такого как ты нельзя не любить, сам же сказал. — Скажи это дядюшке и моей ещё не до конца разобранной сумке, — бормочет Луи себе под нос, понимая, что вины бедного парня в этом нет никакой. Срываться на ком-либо за свои ошибки он не собирается. — И не смей называть меня трусом.

***

      Удивительно, но Хоран следует в кабинет за ним, притворяя за собой тяжёлую дверь. На вопросительный взгляд Луи тот лишь озорно подмигивает и подталкивает его ближе к столу, за которым сидит, как король в своих владениях (фу думать в подобном ключе), раздражённый до невозможности Коуэлл.       Понять это не сложно — желваки того ходят ходуном, линия челюсти (до того почти не выделявшаяся) видна почти иррационально сильно, а глаза так и мечут молнии в сторону подошедших.       Увидев Найла, однако, Саймон слегка успокаивается, поднимаясь со своего места и словно раздумывая о том, что можно сказать. Показательно игнорируя Луи (он бы обиделся, но сам понимает, насколько виноват, и мысленно уже собирает свои жиденькие пожитки обратно в дорожную сумку), мужчина оборачивается к блондину и улыбается во все зубы: — Найл! Какое счастье видеть тебя спустя столько времени! — он раскидывает руки, призывая парня подойти поближе, чтобы заключить его в секундные объятия. Найл без видимых усилий поддаётся вперёд и даже похлопает его по спине пару раз. Луи восхищается его выдержкой (не мог же только ему не понравится этот странный Коуэлл?). — Как себя чувствует Маура? Она в добром здравии, я надеюсь? — Матушка? Да, она совершенно вылечилась, — глаза Хорана блестят в полном удовлетворении. Томлинсон может в ту же секунду с уверенностью сказать, что говорить о матери Найлу не наскучит никогда — настолько довольным он выглядит. Возможно, парень поспрашивает его об этом позже. — Как вы сами? Как себя чувствует Гарри? Никого ещё не успел увидеть. — Гарольд? Так ты разве не должен был сегодня встретиться с ним? — Луи может поклясться, что на лице Саймона написано вселенское удивление. Сам Луи удивляться мог только тому факту, как каждый раз ему везёт со знакомствами. Он пятнадцать минут своей жизни рассказывал, как его настораживает поведение темной-лошадки-королевского-двора-Саймона-Коуэлла близкому знакомому Саймона Коуэлла.       С его уровнем скрытности и конспирации висеть бы ему на виселице ещё пару часов назад. Удивительно, что он все ещё стоит на своих двоих. Но, к его огромному удивлению, Найл не рассказывает мужчине все слова, сказанные о нем, вместо этого пожимая плечами и выдавая: — Не-а, я как раз шел на встречу с ним и повстречал давнего знакомого нашей семьи, — сказав такую явную ложь без какого-либо сопротивления на лице, он к тому же машет в сторону Луи и улыбается так, будто это самая очевидная вещь на свете. Луи неуверенно улыбается в ответ. — Мы проговорили с ним по меньшей мере полчаса! Представить только, как время бежит. — Знакомого семьи? — переспрашивает Саймон, кидая быстрый взгляд на стоявшие на столе часы, с таким неверием в голосе, что даже в подобной ситуации у Луи появляется непозволительное желание рассмеяться. — Ага, его семья однажды очень помогла матери кое с чем. По-моему, матушка все ещё держит связь с Джоанной? — он оборачивается к Луи и, будь Томлинсон проклят, если ему только что не подмигнули. — Д-да? — звучит скорее как вопрос, нежели как утверждение, но Саймону этого достаточно для морального успокоения. — Отлично, в таком случае нам стоит поторопиться — мы итак потеряли много времени из-за того, что вы, ребята, не можете уследить за временем, — мужчина улыбается, но шатен видит, что где-то глубоко внутри Саймона распирает от желания накричать на Луи, которое он не может реализовать. Или пока не может. — На самом деле — это исключительно моя вина. Если бы не я, Томмо был бы уже давно на месте. — Хорошо, Найл, я не зол, так что можете не оправдываться: со всеми ведь бывает, — вранье, но пока оно подкрепляется сравнительным затишьем, Луи позволяет себе не замечать все ещё напряженной челюсти Коуэлла. — Что же, тогда я пойду — нужно ещё навестить Гарри. Он, верно, уже успел подумать, что я умер, и начать беспокоиться, — Найл хмыкает, потягиваясь. — На самом деле…– Саймон выглядит слегка растерянным. — Найл, думаю, вам с Гарольдом стоит встретится чуть позже: Луи здесь именно затем, чтобы писать портрет принца. Не думаю, что твое присутствие будет… — Ох, ладно, хорошо, — Найл хлопает в ладоши, вновь растягивая губы в добродушной улыбке и вновь посылая Луи подмигивающий взгляд (это шутка какая-то?). — Это сложно, конечно, но вы абсолютно правы. Тогда я пойду к Лане, скажите кучерявому после, чтобы нашел меня в конюшнях. — Хорошо-хорошо, — Саймон часто кивает.   — Только мне нужна ещё минута, чтобы переговорить с Луи относительно тех тканей, — он выразительно смотрит на парня и лишь дождавшись неуверенного кивка, удовлетворённо смотрит на Саймона. — Чтобы не терять время, мы можем пойти чуть вперёд, пока ты запираешь кабинет? Куда нужно идти? — В весеннюю гостиную, принц настоял, что там хороший свет, — мужчина выглядит так, словно у него есть непреодолимое желание закатить глаза. У Томлинсона откуда-то появляется сюрреалистически сильное желание стукнуть его по голове. — Отлично, я провожу Луи к Гарри, а затем пойду по своим делам. Обещаю вам не мешать, — и прежде чем Томлинсон успевает что-либо сделать, тот тянет его за собой за дверь. — Приятно было с тобой повидаться, дядя, — он, что, серьезно сказать «дядя» издевательским тоном? И ему за это не будет ничего? Вообще ничего? Да кто такой этот ваш Найл Хоран?

***

— Скажи, как мы его! — стоит им отойти на сравнительно безопасное расстояние, как счастливый вскрик Найла оглушает Луи и, возможно, всех в радиусе пяти метров (или километров). Глаза блестят азартом, а голос чуть подрагивает от распирающих его эмоций. — Я бы сказал, да сам не знаю. Что это был за театр двух никудышных актеров и одного никудышного зрителя? — Томлинсон со скептицизмом выгибает бровь. — Парень, брось ты, — блондин не выглядит опущенным с небес на землю от слова совсем, продолжая едва ли не с большим рвением. Секунда за секунду, возвращаясь в мало-мальскую зону своего комфорта, Луи приходит в себя и начинает заражаться весельем своего спутника. Все отлично! Его даже не поругали! И все благодаря этой светленькой фее-крестной. — Ты мне сказал, что уезжать не хочешь. Вот я и придумал этот гениальный план, по которому мы теперь друзья! — Ты имеешь ввиду то, что мы давно знакомы по семейным обстоятельствам? — нет, формально, Луи безумно благодарен (и эта благодарность возрастает с каждой секундой), но это не меняет его искреннего недоумения. Что за привычки помогать всем парням, которые валят тебя с ног в коридорах королевского дворца. Да даже сам Томлинсон себе не помог, что уж говорить! — Ой, да завались, — Найл смеётся и Луи, не удержавшись, прыскает следом за ним. — Теперь мы просто обязаны стать друзьями! А то дядюшка что-то заподозрит. — Я со снобами не общаюсь. Мог бы хотя бы сказать, что собираешься спасти мою задницу. — Ох, знаешь, я тут подумал. Груз вранья — немаленькая вещь, — ладно, драматизировать этот парень умеет не хуже него. Но они ещё посостязаются. — Пойти, что ли, рассказать Саймону о той горе лжи, которую я взвалил на себя… — Считаешь себя снобом? — Луи фыркает, легко переключаясь. — Абсолютно. А ты что думал? Моя семья одна из богатейших в королевстве, а я с трёх месяцев спал в соседней кровати с почти коронованным принцем, — вряд ли это возможно, но с каждой прошедшей секундой он словно выглядит все более и более смехотворно и важно. — Силой, данной мне деньгами и властью, объявляю свой снобизм нормой! — Я бы сказал, что ты ведёшь себя как клоун, но, боюсь, твой снобизм упрячет меня за решетку.       Хоран согласно кивает, совершенно игнорируя бОльшую часть сказанного: — Да, иногда молчать бывает очень полезно.       Совет можно было бы считать дельным, если бы следующие двадцать минут (насколько огромен этот чертов дворец?) пути Найл Хоран позволил бы себе помолчать хоть на секунду. К счастью или нет, весь путь полон рассказами о его доме, матери, самом лучшем в мире эле, который готовят исключительно в его краях. Не то, чтобы Луи жалуется. Даже разговоры об исключительном эле интересны настолько, чтобы активно в них участвовать, по возможности вставляя свои пять копеек и рассказывая о каких-то моментах из прошлого.       Уже остановившись около дверей, по словам Хорана, ведущих в весеннюю гостиную (у Луи язык чешется узнать, какая, к черту, разница между этими гостиными, но пока он помалкивает, предпочитая узнавать у разговорчивого блондина о насущном), они довольно легко уславливаются выбраться в какой-нибудь паб вместе как только появится подобная возможность.       Ещё немного поспорив с Томлинсоном относительно того, что вино имеет такую популярность исключительно из-за «подобных Луи ценителей прекрасного, которые, по факту, ни черта из себя не представляют», а не из-за вкуса или качеств, Найл принимает взрослое и осознанное решение слинять прежде, чем «Эйч заметит меня тут и устроит публичную экзекуцию за то, что я так медлил». Он приходит к довольному логичному выводу, что лучше уж это произойдет вдали от чужих глаз и ушей и, желательно, чуть позже.       Луи остаётся один. Сначала это по-непривычному приятно: спустя столько дней постоянного мельтешения вокруг него новых лиц, пестрых событий и ярких эмоций блаженные минуты в тишине да в компании с безмолвными стражами, расставленными по всей протяженности коридоров (иногда их существование забывается, и тогда возвращение реальность путем вселенского испуга не заставляет себя долго ждать) кажутся подарком Божим, но…       Правда была в том, что Луи любит шум. Он любит мельтешения, любит краски, любит быть человеком, на которого смотрят, также сильно любит быть человеком, который смотрит и видит, а потому довольно скоро парень уже порывается пройти в гостиную одному, не дожидаясь Саймона, несмотря на весь необъятный ужас, охватывающий его при мысли о том, что рисовать это теперь не просто увлечение. Это то, что изменит его жизнь коренным образом.       И это изменение начнется с долговязого парня с каштановыми кудрями и детским отношением ко всем вокруг, который сейчас сидит за этой дверью и ждёт. И не стоит забывать тот факт, что этот парень через пару месяцев станет законным наследником их королевства. Луи страшно, но он быстро приходит к довольно логичному выводу: страшнее встречаться с этим изменением в компании с Саймоном Коуэллом, нежели в одиночку. С этими мыслями он с силой толкает дверь, не давая себе шанса передумать и струсить. — Найлер, ты официально самая большая задница в этом замке! — видимо, чуть скрипнувшая дверь оповещает принца о чьем-то присутствии, потому что из глубины комнаты раздается раздражённый вскрик. Через пару секунд молчания (в течение которых Луи хаотически думает, что сказать: «Эм, привет, я не твой лучший друг, но он только что спас меня от возможности быть выкинутым за пределы этой каменной махины» или «Я не знаю, что я здесь делаю и нужно ли мое присутствие тут хоть кому-то, но, пожалуйста, не выкидывайте меня — я не готов самостоятельно искать дорогу обратно»?) раздается уже более рассерженное. — Придурок, быстро тащись сюда, я хочу показать тебе это. — Эм, привет? — Луи не находится, что ответить получше, и это кажется ему наиболее беспроблемным вариантом.       Звуки редких случайных нажатий по клавишам пианино и бормотание, доносившееся откуда-то справа (какого черта эти помещения такие гигантские?) моментально затихают, сменяясь давящей на уши тишиной. Не зная, куда себя деть, Луи начинает бездумно оглядывать помещение.       Смотреть там было на что: просторное помещение с окнами почти на всю стену, отчего вся комната была словно выткана из света. Это и без того обескураживает, но, видимо, человек, обставлявший это место, решает, что этого мало. По всей комнате, на абсолютно любых поверхностях лежат цветы. Самых разных оттенков и видов, они лежали то тут, то там, как на нежно-розовых софах у стен, так и на широких подоконниках.       Сейчас, когда интерес выбирается на первый план, в голову Луи довольно скоро ударяет всеобъемлющий запах весны. И впрямь весенняя гостиная, ничего себе.       Все это, конечно, вызывает восхищение, но комната кажется пустой. Томлинсон не знает, как это объяснить в полной мере, но даже полной предметами мебели и цветами комнате словно чего-то не хватает. Штриха, который бы полноценно завершал и дополнял картину, превращая ее в искусство. Не то, чтобы Луи критикует (будем честны, здесь он не имеет права даже на косой взгляд). — Где Саймон? — голос раздается настолько неожиданно, что Луи подскакивает и так быстро поворачивает голову в сторону шума, что суставы хрустят в несогласии.       Принц Гарольд стоит перед ним в нескольких метрах, облокотившись о стену, в огромной белой рубашке с несуразным воротником, обшитым кружевами и выглядит настолько вписывающимся в эту атмосферу, что, не будь он в ситуации, подобной этой, у Луи бы перехватило дыхание.       Видимо именно принца Гарри с его мягкими кудрями, неаккуратной копной спадающей на лицо при любой возможности, глуповатой рубашкой и тонкими пальцами, постоянно перебирающими (видимо, и впрямь привычка) массивные кольца, меняя их месторасположение, и не хватает этой комнате, чтобы считаться законченной.       Теперь все тут словно живёт в слаженном симбиозе, и даже дыхание кого-то постороннего может, кажется, этот симбиоз нарушить. Возможно, поэтому Луи и не дышит первые пару секунд. — Я… Я не могу сказать точно. Он сказал, что подойдёт после нас, и — Томлинсон понимает, что его заносит (он всегда много говорит в моменты волнения), и захлопывает свой рот, не договаривая мысль. — Я прождал его, чтобы он дал мне инструкции или что-то типа того, но, видимо, он решил, что я и без них справлюсь. — А ты справишься? — Гарри широко улыбается, демонстрируя ямочку на щеке. — Я могу справится с чем угодно, — Луи самодовольно хмыкает, а затем, чуть подумав, добавляет. — Кроме пауков, они жуткие.       Принц звонко смеётся, легко разряжая обстановку в комнате и придавая ей значительно более яркий окрас. Луи не удивляется тому, почему к этом парню тянутся люди и почему его так любят в замке — принц Гарольд непозволительно очарователен для человека, который не прикладывает для этого никаких усилий. — Ну, проходи тогда, — он чуть наклоняет голову, указывая вглубь комнаты. — Не будем начинать сейчас, нам определённо лучше дождаться дяди, но я не настолько жесток, чтобы держать тебя у дверей все это время. — Как благородно, — в довершению к своем саркастическому тону (он не глупый: в ту же секунду, когда фраза вырывается из его рта, он осознаёт, что говорить ее не стоило. Не этому конкретному парню, не в этой конкретной ситуации) Луи хочет протяжно фыркнуть, но обрывает себя где-то на середине, пытаясь замаскировать это под кашель.– Эм, спасибо?       Гарри уже не слушает его, скрываясь за плетенной ширмой и негласно заставляя растерянного — ровно настолько, насколько ему позволяет собственная гордость — Луи проследовать за собой.       Комната с каждый шагом в ее глубину словно становится ещё просторнее и светлее, заставляя понемногу влюбляться в нее. Цветы, мягкий солнечный свет, льющийся из не зашторенных окон, сад, раскинувшийся за окнами — всё это пробуждает желание посмотреть немного подольше.       Решив, что сделать это у него ещё будет время, Томлинсон следует за уже успевшим скрыться принцем. Угол, в которой его заводят, значительно менее по-прекрасному вызывающий и значительно более заваленный вещами.       Две небольшие софы прямо напротив окон, столик, на котором аккуратными башенками лежат листы бумаги. Там же стоит простенький серебряный бокал и многочисленные кольца, разбросанные по поверхности стола словно игральные кости (глаза Луи непроизвольно метнулись к рукам принца, на которых уже и впрямь ничего не было). Очевидно, они мешают писать.       Большую часть огороженного пространства составляет пианино из темного дерева, одно из тех, на которые Томлинсон может лишь с вздохами оглядываться, если ему случалось забрести в Верхний город. Парень не играет лет так с пятнадцати (да и тогда его продвижения нельзя было назвать впечатляющими), но желание пройтись пальцами по клавишам до жути реальное и сильное.       Эта часть комнаты кажется гораздо более личной и приватной, и у Луи мгновенно возникает стойкое чувство, что ему не стоит тут находится. Его сопровождающий, однако, кажется, не чувствует ничего подобного, абсолютно погруженный в рассматривание листов на столе нечитаемым взглядом. Питая взаимную ненависть в отношении долгого молчания, которое с легкостью может затянуться, парень проглатывает ком и говорит: — Вау, — потом, словно опомнившись, уточняет причины своих восторгов. — Я имею ввиду… комната просто вау. Тут так красиво, просто дух захватывает.       Сперва Гарри молчит, лишь легонько улыбаясь в ответ. Он уже сидит на софе (когда только успел), абсолютно естественно закинув свои длинные ноги под себя и так низко склонив голову, что волосы стратегически хорошо скрывают его лицо.       Принц то ли на самом деле углубился в чтение, то ли делает вид. Но, наконец, парень поднимает голову, улыбаясь чуть ярче (от чего его злосчастная ямочка выглядит как вещь, которая желает, чтобы в нее ткнули пальцем), и слегка пожимает плечами. — Я знаю, — секундная пауза, — но спасибо. Приятно знать, что хоть кому-то она не кажется глупой и девчачьей. — Знаешь, в девчачьем нет совершенно ничего плохого. Я имею ввиду, я, черт возьми, живу в одном доме с пятью девушками и могу с уверенностью сказать, что каждая из них в разы умнее, талантливее и красивей меня, — он опять много говорит, но все его слова чистая правда — он всегда считал так и будет считать так всю свою жизнь, — А на свете сложно встретить кого-то, кто бы затмевал все мое великолепие. Тебе стоит гордиться тем, что она выглядит девчачьей.       Слова пришлись принцу по душе, потому что он улыбается ещё шире, кажется, смущаясь и скрывая смущение за протяжным фырканьем. Откинув волосы со лба, он отодвигается немного, освобождая место на софе и хлопая по нему в приглашающем жесте. — Ладно, ты прав. Принимаю поражение. Девушки умнее, а теперь, когда мы выяснили это, я правда обязан поработать над этим, — кивок в сторону бумаг, над которыми он склоняется — пока мои мозги не закипели окончательно, — принц Гарри все ещё выглядит нервным, все ещё перебирает кружева на рукавах своей рубашки, но теперь это сопровождается постоянно полуулыбкой. Луи считает это хорошим знаком. — Ты можешь сесть тут или на подоконнике. Если нечего делать — в соседнем углу есть полки с книгами, выбери, что душе угодно. — Да, спасибо огромное, ваше Высочество, — Томлинсон уже направляется к стеллажам, поставив себе стойкую цель найти какую-то глупую книжку про «долго и счастливо» и занять свой мозг чем-то лёгким, когда его окликнули: — Без проблем, но, прошу тебя, называя меня как угодно, но не этими — он ежится, — ты понял, наверное. При Саймоне и при более старших стоит придерживаться этикета, чтобы не создавать лишних вопросов, но в остальное время я хочу быть просто Гарри. Договорились, приятель? — Договорились, Гарольд. — Гарри. — Я так и сказал. — Ты мне уже не нравишься, — принц цокает и задорно щурится, глядя на все ещё стоявшего на полпути к полкам Луи. — Но, чисто из вежливости, с кем имею честь говорить? — Я Луи. — Приятно познакомиться, Луи. — Мне тоже, — Томлинсон тепло улыбается, возвращаясь взглядом к полкам в поисках чего-то, что могло сойти за «жвачку для мозга». К счастью, выбор большой.

***

      Луи зол как минимум из-за того факта, что почитать ему не дали. Он понимает, что никто не звал его, чтобы тот занимался прокрастинацией в компании с наследным принцем, но, если он хочет позлиться на дядюшку Саймона, парень будет искать повод раздражаться с каждого его действия.       Томлинсон даже не знает толком, почему он с первых мгновений так восстал против этого человека, ведь по сути Саймон никогда не был с ним груб (на тот случай с «кандидатом на отсеивание» Луи великодушно предпочитает закрыть глаза), никогда не показывал при нем своих плохих сторон, ничего такого.       Но так уж вышло, что парень буквально с самого детства обладал чутьем. И это чутье с первых секунд вопит ему о том, что этого мужчину стоит опасаться. Недолюбливать и опасаться. Недолюбливать, иметь ввиду и опасаться. Своему чутью Луи Томлинсон привык доверять, хотя и понимает, что это может показаться глупым.       Потому, сидя на твердой поверхности софы, парень мысленно желает Саймону, который разглагольствует на данный момент о том, что им обоим с принцем стоит оставаться профессиональными и не выводить общение за рамки, каждый раз перед важным событием получить подарок судьбы в виде угрей по всему телу и лицу. Это низко и гадко, но Луи ничего не может и не хочет с собой поделать — раздражаться из-за этого человека легче, чем сжигать спички. — Гарольд, я надеюсь, ты меня понял? — Да, дядя, — неохотно тянет принц, словно бы слова из него вытягивают клещами. Даже его кудряшки, до того торчавшие во все стороны, словно кто-то решил устроить взрыв на его голове, сейчас, приуныв, свисают с его лица плотной завесой. Словно это помогает ему спрятаться от слов. Он стоит чуть в отдалении, у ширмы, и выглядит настолько поникшим, что у Луи появляется острое желание просто приступить к работе без ненужных нотаций и разжевываний. — Через несколько месяцев ты будешь не просто принцем Гарри с его детскими выходками, любовью к бессмысленным цветам и гиперобщительностью. Ты будешь следующим законным правителем, и ты должен осознавать этот факт, — невозмутимо продолжает Саймон, кажется, в упор не замечая реакцию своего подопечного.       Но Луи может быть горд, правда. Вместо того, чтобы согласиться со словами человека, который очевидно имеет на тебя огромное влияние, принц Гарри продолжает упрямо хмурится, поджимать губы и кидать долгие взгляды на мужчину перед собой. Стерпеть было бы правильней — они все это понимают, но, кажется, подобного рода разговоры происходят между этими двоими часто. — Я и сам прекрасно знаю, по какому случаю готовится этот чертов портрет, спасибо за напоминание, — почти огрызается, — Вам не стоит говорить мне об этом при каждом удобном случае. — В таком случае надеюсь на твою разумность, если уж за разумность некоторых, — он бросает взгляд на Луи, и кровь парня немедленно начинает закипать от несправедливости.       Пара глубоких вздохов и семь секунд всегда помогают Томлинсону успокоиться. Таким образом, открывая свой рот, он может быть хотя бы частично уверен в том, что не напортачит. — Спешу заверить, что в планах у меня пока нет захвата мирового господства или что вы там ожидаете, что я буду делать…       Упс.       Это была плохая шутка. Очень плохая, учитывая как хмурится Саймон и непонимающе кривит брови принц. Луи хочет заполнить тишину и извиниться, объяснить, что это глупая шутка, что он просто не умеет шутить и вообще он немного пришибленный, когда Гарри (святой человек) решает ему помочь и говорит: — В любом случае, дядя, я уже не ребенок и могу сам решить, какой круг общения мне строить. — Отлично, Гарольд, воля твоя, но, будь добр, строить его правильно, — даже у Луи появляется желание запустить в него что-то тяжёлое. — А я посмотрю за вашими успехами. Луи, можешь начинать.       О, нет. — О, нет, — боже, благослови Гарри Стайлса. Его голос даже не дрожит. — Ты не будешь стоять здесь, пока я буду выслуживаться, позируя перед злосчастным холстом. — На самом деле, принц прав — человек, особенно если он не привык к долгому позированию, будет сильно сконфужен, если кто-то посторонний будет присутствовать, — Луи не столько хочет помочь Гарри, сколько себе. Желания рисовать под зорким взглядом этого мужчины нет никакого. — Вам все же стоит нас оставить.       Когда спустя какое-то время Саймон с ними соглашается, они оба вздыхают с облегчением и перекидываются понимающими взглядами.       Принц не двигается с места ровно до тех пор, пока неподалеку не раздается хлопок двери, оповещающий о том, что в комнате кроме них не остаётся никого. Луи для проверки выжидает ещё три секунды, а потом неуверенно (куда делось то лёгкое ощущение, которое было до прихода мужчины?) говорит: — Мы, кажется, забыли узнать у него, где нам достать краски, мольберт и прочую ерунду, которая может понадобится. — Все, что надо уже привезли, — голос Гарри спокоен и размере. — Ещё часа два назад, лежат за ширмой с другой стороны. Сказали, если ещё что-то будет нужно, сообщить страже.       Луи не тратит времени на слова, сразу направляясь к указанному месту. Вещи и впрямь находятся: от количества красок, разных видов стилусов, карандашей, угля и листов у него разбегаются глаза. Также там находится стойка и, на удивление, не такой огромный, как он ожидал, холст. Перенести все это будет сложновато, но когда Томлинсонов пугали трудности? — Помощь? — голос раздается настолько близко за спиной, что Луи крупно вздрагивает и рефлекторно подается вперёд, чуть не падая на все добро, предоставленное дворцом. — Для меня было бы помощью, если бы вы не организовывали мне разрыв сердца в первый день работы, — парень разворачивается и понимает, что его уже даже толком не слушают: принц Гарри полностью погружен в собирание вещей со стола. На удивление, тот все же отвечает: — Ты хочешь, чтобы я ходил с колокольчиком на шее или что? — Можете взять вот это? Потяните? –Луи бессовестно сует в руки принца сложенную стойку. — Я же просил, — Гарри не уточняет, что именно, но шатен и без того понимает, о чем он. — Ну, это было до того, как твой дядя прочитал нам часовую нотацию о профессиональных отношениях. — Он мне не дядя, — парень говорит это тихо и неразборчиво, настолько, что Луи не до конца уверен в том, что услышал все верно. — Но ты ведь называешь его так? — Привычка, — принц выглядит раздраженным, и Томлинсон предпочитает поднять белый флаг. Так или иначе, ему искренне не хочется раздражать Гарри. — Ладно? Давай закроем эту тему и приступим к работе, Гарольд. — Гарри. — Я так и сказал, — кудрявый в ответ на это фыркает настолько громко, что в тишине просторной комнаты это слышится нереальным.

***

      Самым сложным оказывается приступить к делу. Когда перед тобой наследный принц, чистый холст в человеческий рост и уверенность, что это сложнейший экзамен за твою жизнь, думать и делать становится во много раз (лучше не знать, во сколько) сложнее.       Наверное, на моральную подготовку он потратил больше времени, чем на непосредственно мыслительный процесс, с чего следует начать. Наконец, вооружившись обычным карандашом (Луи предпочитает уголь, но с холста он стирается неохотно, и может даже порвать один из слоев бумаги), начинает вырисовывать лёгкими штрихами контур.       Принц, которые никак не может устроиться на несчастной софе у окна, ничуть не помогает, постоянно перемещая чуть заметно то руку, то туловище. — Ты не мог бы… — Луи позволяет себе заметить спустя двадцать минут внутренних расприй. Он правда старается, чтобы это не прозвучало раздражённо, но что-то идёт не так. — М? — парень вскидывает голову, до того слегка склоненную. — Перестань двигаться, я не могу рисовать, когда у меня перед глазами мельтешит вихрь из кудряшек, рюшей и королевского лица, — на удивление, принц смеётся. Легко и настолько беззлобно, что какое-либо раздражение, имевшее место быть, испаряется. — Это кружева и шелк вообще-то, — Луи искренне старается не делать этого, но губы сами растягиваются в улыбке, и парень прячет ее за холстом. — Поверь мне, кудрявый, это не меняет ничего.       Гарри, кажется, принимает поражение, потому что вновь смеётся и откидывается на подушки, позволяя Луи управлять тем, как и когда сесть. Шатена устраивает такой расклад. — А сколько времени ты уже занимаешься рисованием? — голос любопытствующий, но тихий, словно бы принц не совсем уверен, зачем вообще спрашивает. — Сколько себя помню, — Томлинсон отвечает, даже не поднимая взгляда с рисунка, со всей сосредоточенностью вырисовывая чужой силуэт. Как ни странно, но разговоры никогда не мешали ему.   — И как ты понял, что хочешь заниматься этим на постоянной основе? Ты же хочешь? Ну, если ты сейчас здесь, — парень не смотрит на принца, но чувствует нарастающую неуверенность в его голосе. — Не думаю, что я это выбирал. Просто это единственное, что не получается у меня ужасно, — Луи хмыкает, а потом добавляет. — Ну, помимо того, чтобы быть красивым и нравится людям. Эти мои умения тоже на высоте.       Гарри не смеётся, не хмыкает, не издаёт вообще никаких звуков, и, не сумев совладать с собственным любопытством, Томлинсон поднимает взгляд с холста. Принц сидит ровно так, как Луи просил его сидеть, но выражение его лица нахмуренное и слегка непонимающее. — Не думаю, что твои способности ограничиваются только на этом. — Я не… — Луи не знает, почему такая реакция последовала после вполне обычной шутки, но его прерывают. — Никто не имеет права так о себе отзываться. — Эй, это шутка, — шатен слегка напряженно хихикает. — Я не принижаю ничьи заслуги, тем более свои.       Немного ложь, но стоит ли об этом знать малознакомому человеку? Луи так не думает. — Да, наверное, — Гарри тоже хихикает, все ещё звуча по-детски неуверенно. — Я просто… Я видел твои рисунки, ну, которые ты послал. И это безумно впечатляюще. Я подумал, что это странно, когда человек настолько талантлив, но недооценивает себя. В любом случае… Я просто хотел сказать, что у тебя есть как минимум один большой фанат.       Томлинсона не учили, как реагировать в ситуациях, когда тебя хвалит наследный принц целого королевства, потому чувствует, как против своей воли, краснеет. Ему остаётся надеяться, что он не выглядит слишком глупо. — Спасибо, мне приятно знать.

***

      Прощание, по правде, выходит неловким. Они с принцем вроде как обсуждают что-то, связанное с тканями (как оказалось, Гарри осведомлен в этом ничуть не хуже его самого). Они даже умудряются забыть о портрете, закончив с начальным этапом (Луи не хвалится, он знает, что не должен был этого делать). — Хазза! Я прождал тебя в конюшнях больше четырех часов! Где носит твою кудрявую голову? — у входа раздается уже знакомый Луи звучный голос, и парой секунд позже за заслоном показывается голова Найла Хорана, — О, Луи, дружище! Так вы ещё не разошлись?       Найл не успевает толком договорить, как оказывается втянут в долгие объятья кудрявого, и перемена, мгновенно произошедшая в его поведении и языке тела, просто колоссальна. Секунду назад шумный и вечно напряжённый Найл сразу расслабляется, как-то смягчается, поддается ближе и треплет друга по волосам. Томлинсону до жути неловко, потому что он абсолютно точно наблюдает за сценой, не предназначенной для его глаз.       Он отводит взгляд, но все же чувствует себя не в своей тарелке. Ощущение усиливается, когда Гарри, отстраняясь, тихо (тихо не значит «так, чтобы этого не слышал никто, кроме Найла», а скорее «Лично, но было бы более лично, если бы один приставучий художник ушел бы куда подальше») спрашивает: — Как себя чувствует тетя? — Луи не хочет подсматривать, но все же замечает мелькающие проблески напряжения в глазах Хорана, замечает на секунду сгорбившиеся чуть сильнее плечи, но буквально через секунду все проходит, и Найл выглядит счастливым как никогда. Чертово солнышко. Томлинсон его почти не знает, но он все равно чертовски рад за парня. — Ей лучше. Намного. Врач сказал, что ей нужно одиночество, отсутствие проблем и связи с внешним миром и спокойствие. Все это я мог ей обеспечить только своим отъездом. Так что вот он я!       Гарри смеётся, и эти двое, кажется, совершенно забывают о присутствии Луи в этой комнате, поэтому шатен решает, что на сегодня достаточно. Он поднимается с дивана (вскакивает, если быть точнее, что привлекает ненужное внимание), отряхивает несуществующие крошки с одежды и говорит, прерывая идиллию и сгорая от неловкости: — Эм, Ваше Высочество, думаю, что на сегодня достаточно. Мы начали, а это самое сложное. К тому же, как я понял, вы с сэром Найлом давно договаривались о встрече, потому мне стоит уйти, — Луи неловко прокашливается и намеревается просто выйти за ту злосчастную дверь в десятках метров от него, когда блондин начинает смеяться. — Не говори мне, что только что назвал меня сэром Найлом, Томлинсон. — Вы знакомы? — Гарри выглядит удивлённым, переводит взгляд с друга на Луи и обратно. — Что ты, юный Гарольд! Мы с ним, — кивок на Луи, — лучшие друзья, знакомы с детства, и, вообще, его семья несоизмеримо помогла матушке! — он все ещё посмеивается, и шатен думает о том, чтобы внести в язык термин «раздражающе-лучезарный». Принц веселья не разделяет и хмурится непонимающе. Луи предпочитает пояснить: — Так уж вышло, что этот замок слишком огромный, чтобы я в нём не потерялся, и сэ…кхм, Найл помог мне добраться до Саймона, поговорил с ним и выдал меня за своего знакомого, чтобы я сейчас сидел тут, а не собирал вещи в выделенной мне комнате. — Так поэтому ты опоздал? — Гарри обращается к Найлу. Томлинсону становится стыдно, потому что принц прав — Хоран опоздал на встречу с другом только потому, что помогал его эгоистичной заднице не быть выкинутым в первый же день. — По правде, я и без того опаздывал, просто помощь Луи…. –он выдерживает паузу, а затем улыбается чуть шире, подмигивая. — Она стала хорошим прикрытием. — Ладно, мы поговорим об этом позже, — у шатена плохо получается скрыть вырвавшееся хихиканье, потому что он может поклясться, что принц прозвучал ровно так, как звучит Джей, когда сильно раздражена. Найл понимающе хмыкает, а принц Гарри кидает недовольный взгляд прежде, чем продолжить. — Но Луи прав — ему пора, и я не смею больше его задерживать.       В конечном итоге, Найл заключает его в короткие, но крепкие объятия, Гарри неловко хлопает по спине, и Луи приходится самому напомнить, что завтра он придет и спросить, когда это удобно будет для «Его Высочества». Принц, настроение которого сильно подскочило с момента прихода друга, лучисто улыбается, энергично кивает и говорит, что будет в гостиной с часу.

***

— Он, буквально, самый милый человек, которого мне доводилось встречать! — Я знаю, ты повторяешь это в пятый раз. Я говорил тебе, что его все любят, –Лиам выглядит утомленным, но не раздраженным, поэтому Луи продолжает. — Щеночек! Он буквально извинился за то, что у него нет воды! Он хотел сходить за ней! Сам! — Луи всплескивает руками, — А я даже не просил воды, я лишь сказал, что у меня в горле пересохло!       Присоединившийся к ним Зейн не разделяет пассивного интереса Лиама и предпочитает каждую секунду напоминать Луи, что он звучит как восторженная девица. Луи в ответ на это даёт ему подзатыльники, заявляет о том, что он, вообще-то, увидел принца и «имеет право звучать как восторженная девица, потому что так оно и есть». Лиам заявляет, что так себя не ведёт, хотя каждый день видит королевскую семью. — Моя проблема в том, что я не вижу его каждый день! — А хотелось бы, да? — Лиам усмехается. — Конечно, дурья башка, это буквально принц! Очаровательный принц, который говорит спасибо, когда берет у тебя что-то из рук. Я бы рисовал волосы этого парня тысячелетиями! — Я вновь предан, — Зейн усмехается, и Томлинсон сражается с желанием дать ему ещё один подзатыльник. — Но я всё ещё молод и красив, найду себе кого получше.       Шатен не удосуживается ответить, лишь фыркая и ускоряя шаг, желая побыстрее добраться до своей комнаты. Парни следуют за ним, параллельно ругаясь друг с другом относительно чего-то, и это кажется настолько привычным, что ему остаётся лишь изумляться. Наконец, достигнув двери, он легко толкает и распахивает ее.