Дожди-пистолеты

      Единственное, что улучшает Разумовскому настроение в череде встреч с инвесторами — сообщение Мэри, в котором она присылает фото картины, заявляя, что на следующей неделе Артём Андреевич достанет её для его частной коллекции.       Что-то заставляет его нажать на иконку с изображением Мавританской.       Сергей просматривает её профиль: ничего необычного, наоборот, что-то не вписывается в образ богатой девушки. Селфи с улыбкой в лучах утреннего солнца на кухне; снимки с девушкой с каштановыми волосами, где она обнимает её за плечи; фото из семейной галереи, где Мэри позирует рядом с картинами и статуями; фотография из ресторана, где она упирается локтями в стол и растягивает губы в улыбке, даруя её, судя по отметке, брату.       Он обращает внимание на то, что она сдержанна в одежде: ничего лишнего не оголяет. С их первой встречи на выставке так и есть: она приходит в последующие их прогулки в джинсах и футболках, но никакого лишнего голого участка кожи.       Думает, что Мэри — сбежавшая жертва Инквизиции, не иначе; у неё длинные вьющиеся рыжие волосы и болотного цвета глаза.       Но глаза излучают тепло. Он не замечает в них какой-то надменности из-за своего положения; какого-то пренебрежения к другим людям.       Замечает другое: любопытство, смущение и интерес. Разумовскому льстит, когда он узнаёт, что она изучает робототехнику, чтобы разбираться в этой теме и поддержать беседу.       Она богата, неприлично богата, но отличается от напущенных богачей, с которыми он вынужден пересекаться.       Ему нравится видеть её заинтересованность, потому что он привык, когда его окружают такие люди.       Нажимает на отметку на последней фотографии и попадает на профиль её брата, где всё не так разнообразно: автомобили, автомобили, автомобили, неон, спойлера, фотографии из автомастерской и снимки с Мэри.       Сергей вспоминает слухи, появившиеся из-за того, что они часто стали мелькать вместе. Слухи, которые ни он, ни она никак не комментируют, даже не договариваясь. Да и что, собственно, комментировать? Они же не пара.       Мэри — симпатичная девушка. Он прикрывает глаза, и память услужливо воссоздаёт её образ, будто художник, мазками накладывающий друг на друга.       Рыжие волосы, зелёные глаза, мягкая линия скул, пухлые губы.       Нет, бесспорно, есть за что взгляду зацепиться, но обычно такие девушки… Такие девушки уже либо были заняты, либо не были заинтересованы в отношениях. Он склоняется ко второму варианту, вспоминая, как Мэри нервничала, оказавшись с ним лицом к лицу.       Он возвращается к их переписке и благодарит, получая в ответ оповещение о том, что сообщение прочитано.

***

      Мэри убирает телефон в рюкзачок и, переключив песню, прибавляет громкость, на что Наташа, ведущая пикап, закатывает глаза.       Каждый месяц они стараются стабильно посещать детский дом, и каждый месяц их поездка туда однообразна: Мэри половину пути всё никак не может определиться с песней, которую они будут слушать; а затем, когда выбирает, ехать остаётся не так уж и далеко.       — Олеся говорит, что над Борей издеваются. Придумали ему прозвище и вчера пытались зажать в углу.       — Это нужно пресечь, — Мэри кое-как забирает свои пышные волосы в пучок и поворачивается к Наташе. — Я помню, как на меня с братом в школе косились. Помню, какое дали мне прозвище. Быть может, я действительно такая, какой всем казалась. Как меня там твой дружок называл? Княжна…       Островская вздыхает, в очередной раз коря неуёмную фантазию своего лучшего друга. Паше Рысакову палец в рот не клади, лишь бы что-нибудь прокомментировать или придумать. Кажется, тогда они проходили «Героя нашего времени», и почему-то у него возникла ассоциация с княжной Мери. Их Мэри всегда казалась ему какой-то отстраненной, какой-то холодной в некоторые моменты, но в то же время — чувствительной и ранимой.       Так и прикрепилось.       Мэри на Пашу не сердилась — в конце концов, он мог бы выдать что-нибудь более обидно, а тут это даже звучало благодарно и как-то прикипело к ней, что она, закончив школу, убрала «княжну» и оставила Мэри (её имя одноклассники произносили и писали не так, как было у Лермонтова, а через «э»).       — Я бы поспорила. Ты вовсе не такая. Даже стыдно стало.       Мэри чуть улыбается. Наташа со школы не меняется: ей постоянно одной за всех стыдно. Поэтому, наверное, её тоже не такой считали.       Вот почему они, будучи школьницами, неплохо общались.       — Да ладно. Обычно богатые детишки учатся в пансионах, а не в общеобразовательных школах, ваше удивление и отношение ко мне и Юре можно понять.       — Ещё и с первого класса, — соглашается с ней Наташа. — Кстати, пока не забыла, у тебя получится на ужин в пятницу выбраться? Будут Паша с Таней. Саша приготовит своё фирменное блюдо.       — А почему у меня не должно получится выбраться?       — Ну ты же у нас занятая теперь. Выставки, прогулки со своим парнем.       — Кто пишет такой бред? Светик?       Наташа морщится, будто у неё невыносимо, прямо здесь и сейчас, разом заболели все зубы, и крепче вцепляется в руль — ох уж эта Светик Рыбина.       Совладав с собой, выдаёт:       — Светик тоже. Из её блога всё и узнаём, ничего со школы не изменилось.       Мэри усмехается: у Наташи и Светика была своя история. История взаимной нелюбви.       — Я приду и с удовольствием повидаюсь с ребятами.       — Тогда ждём тебя у себя часикам к восьми. Если прихватишь пару бутылок вина, то будешь самой лучшей и святой.       — Прихвачу. Спасибо.       Наташа кивает и начинает подпевать играющей на диске песне (радио в зоне, по которой они едут, не ловит). Мэри нравится, что Островская не лезет. Её не волнует, что у неё с Разумовским; сколько раз они встречались и спали ли они уже; а если спали, то где, как и в каких позах. Наташе просто до лампочки, она общается с человеком, а не с его личной жизнью, и Мэри бы очень хотелось, чтобы и у других людей было такое чувство такта.       Наверное, они чем-то похожи: у обеих развелись родители; обеим в школе жить не давала Светик; обе они казались странными.       Через полчаса они взъезжают на подъездную дорожку, ведущую к месту с оптимистичным названием «Солнышко». Мэри каждый раз с этого не по себе — детский дом, явно не самое лучшее место на свете, как бы они не старались дать детям лучшее и окружить их теми заботой и теплом, что им недоставало.       На крыльце дома из белого кирпича стоит знакомая им девушка. Губы Олеси растягиваются в улыбке, и она босиком спускается по деревянным ступенькам. Ветер треплет её тонкие розовые штаны, превращая их в развевающиеся паруса.       — Девчонки!       Олеся Сотникова никак не похожа сейчас на учительницу русского языка и литературы, и это возвращает Мэри в школьные годы, она вновь видит русую косу сидящей перед ней девушки.       Наташа паркует свой красный пикап, а затем начинается самое интересное — три хрупкие девушки достают из багажника пакеты с едой.       — На неделе заедет Роксана. Привезёт «Водопад в Тиволи» Верне [1], — сообщает Мэри, беря два пакета.       — Подожди… Та картина, что понравилась Стёпе у вас в галерее на экскурсии? — догадывается Олеся, вздергивая тонкую бровь. — Ты запомнила?       — Я даже записала.       Наташа добродушно усмехается, закрывая багажник, пока лицо Олеси вытягивается в изумлении.       — Мэри! Ну зачем ты…       — Это не только для него, но и для всех вас. Повесьте в коридоре или гостиной.       — Мэри…       — Подарок от Мавританских. Передаю, как сказала бабушка.       — Лана Николаевна — чумовая женщина, как сказал бы Паша, — улыбается Островская. Втроём они заносят шесть пакетов, по два на каждую, во внутрь, где им на помощь бросаются двое воспитанников, которые заметно вытягиваются с последнего посещения детского дома. Впятером они идут в столовую.       — Спасибо, Коля и Боря, — благодарит их Сотникова. — Ну что, сейчас мы…       — Тётя Маша!       В столовую вбегает восьмилетний Лёня, которому единственному позволено так обращаться к Мэри.       Она оборачивается и, расставив руки в стороны для объятий, улыбается, когда мальчик обвивает её талию руками, утыкаясь лицом ей в футболку. Мэри крепко обнимает его одной рукой, второй проводя по рыжим волосам Лёни.       — А вот и наш юный подрыватель, Альфред Нобель [2].       Мальчик качает головой, отстраняясь и заглядывая ей в глаза:       — Нет, я не Нобель. Я теперь хочу быть как Сергей Разумовский.       Наташу и Олесю его заявление умиляет.       — Неплохая ролевая модель, — одобряет Мэри, улыбаясь и взъерошивая ему волосы.       — Посмотришь на вулкан?       — Да, только разберусь тут с делами, а потом приду к тебе в комнату, хорошо?       — Хорошо!       Обняв ещё и Наташу, Лёня уносится из столовой. Островская вздыхает:       — Чудесный мальчик.       — Замечательный, вот только родители так не думали, раз он сюда попал, — говорит Олеся, и это словно отрезвляет.       Наташа и Мэри, кивнув, молча с ней соглашаются. Передают пакеты работникам столовой и разделяются: Наташа и Олеся идут в кабинет к последней, а Мэри направляется к Алёне Михайловне, чтобы узнать, в чём ещё нуждается «Солнышко».       Идея помогать детскому дому принадлежала Лане Николаевне, в начальной школе узнавшей, что Олеся Сотникова до пяти лет жила здесь, пока бабушка и дедушка не оформили над ней опеку. Сначала все что-то да скидывали, но со временем родителей становилось всё меньше, и под конец одиннадцатилетнего обучения осталось лишь несколько семей, поддерживающих с «Солнышком» связь: Мавританские и Островские.       Мэри, всё получив, поднимется по лестнице, направляясь на второй этаж, в конец коридора, где, толкнув белую дверь, оказывается в кабинете Олеси. Олеся поднимается с места, чтобы налить Мавританской чай.       Такая же суетливая и вертлявая, она как сейчас видит её в потёртом тёмно-синем платье и белой рубашке, наглухо застёгнутой.       — Как там Динка? — спрашивает Наташа. — Сто лет её не видела. Большая, наверное, уже?       — Нормально. Начали на подготовку ходить, — Олеся пододвигает к опустившейся в кресло Мэри чашку с ароматным чаем. Островская с шумом делает глоток чая, чтобы заполнить повисшую паузу.       Они не поверили, когда после окончания школы узнали, что Олеся беременна. Но, наверное, это следовало ожидать: она жила с бабушкой и дедушкой, родной матери она была не нужна (мать устраивала свою личную жизнь и могла жить вместе с дочерью, но заявила, что Олесе лучше жить с её родителями — там и школа получше, да и добираться до неё удобнее). Вот и искала, так рассуждала Наташа, любви. А это страшно, когда ребёнок недолюбленный.       Доискалась Олеся тепла. Ребёнок остался, а отца и след простыл.       — А вы сами как? — интересуется Сотникова, открывая коробку конфет. Наташа берёт сразу две.       — У меня работа. Слишком много интервью в последнее время, я не выдерживаю, — заявляет Островская.       — А ты, Мэри?       — Покупка картин, поездки в Москву.       Такой ответ, видимо, не очень устраивает Олесю, которая, водя пальцем по каемке чашки, произносит:       — Я видела снимки и спекуляции в блоге Светика.       — И что там? — интересуется Мэри, удивляясь спокойствию в своём голосе. — Светик впервые осознала, что разнополые люди могут ходить на выставки и не быть парой? Просто Наташа не вдавалась в подробности.       — Если вкратце, то ты — меркантильная тварь.       — Богатая меркантильная тварь, Олеся, ты передавай слова так, как в оригинале, — хмыкает Наташа.       — Почему фантазия ненормальная у неё, а страдаю я? — задаёт риторический вопрос Мэри.       Олеся с Наташей улыбаются и переглядываются, прежде чем Сотникова тянет:       — И всё же?..       Мэри спешит опровергнуть:       — Ничего между нами нет, но… Я уже представляю, в каких красках она всё расписала. Даже читать не буду.       — Не читай. Она так на меня беременность повесила, все знакомые звонили и поздравляли. А я не сразу врубилась: чего? Кто там пополнения ждёт? Я?       Попив чай и поболтав, Мэри оставляет одноклассниц и отправляется, как и обещала, к Лёне в комнату, который к её приходу выгоняет всех своих соседей.       Она смотрит на сотворенный им вулкан, который выглядит и действует совсем как настоящий, извергая лаву. Понимает, наверное, что не стоит проводить с мальчиком время — он привязывается, она тоже, а потом им обоим больно, но это выше её сил. Ей грустно, что она не может его усыновить, но в то же время, она рада, что знакома с таким изобретательным и смышлёным не по годам ребёнком.       Вспоминает Разумовского: интересно, а он был таким же юным дарованием в свои годы в детском доме? Как ему там жилось? О чём он мечтал? Чего хотел?       Болтая и проводя время с Лёней, не замечает, как настаёт вечер — нужно уезжать.       На прощание Олеся крепко их обнимает и произносит фразу, от которой по коже Мэри непроизвольно ползут мурашки и ей становится холодно даже в куртке:       — Какие же вы, девчонки, счастливые. Не оступаетесь, думаете, в отличие от меня. Значит, так можно.       Значит, можно было не становиться матерью-одиночкой так рано.       — Олеся… — Мавританская теряется, но находится Наташа, которая приближается к Олесе и сжимает пальцами её плечи.       — Я рада за вас. Есть… У вас есть смысл жить.       — У тебя он тоже есть — Динка, — Островская пытается её вразумить. — Отличный смысл, как по мне.       Олеся кивает, но что-то подсказывает Мэри, что не очень она и согласна.       После таких странных фраз они едут в тишине, не решаясь включить песню. Обе молчат, обеим тяжело.       — С каждым годом всё тяжелее и тяжелее, — подаёт голос Наташа. — С Олесей нужно что-то делать.       — И что тут можно сделать?       — Не знаю. Может, к Тане обратиться. Пусть отрабатывает свой красный диплом.       Мэри кивает, думая, что другого варианта у них, собственно, и нет. Островская прокашливается и тянется к тумблеру, чтобы продолжить слушать песни с диска. Включив, попадает на Зверей и прибавляет громкость.       Мэри приоткрывает окно, впуская прохладный ветерок в салон автомобиля. Подняв руку, стягивает резинку с волосы и волосы волнами ложатся на плечи и струятся по спине.       — Ну точно княжна, — шутит Наташа.       Мэри хмыкает и прикрывает глаза.       Разве княжна бы так смогла — рвать своё сердце поездкой в детский дом каждый раз?