Дожди-пистолеты

      — Тебе же несложно составить мне и бабушке компанию? — уточняет Александр. Мэри улыбается и протягивает ему галстук, наблюдая за тем, как он накидывает его себе на шею.       — Пап, давай я помогу.       Александр улыбается, кивая и наблюдая за сосредоточенным лицом Мэри. Порой ему не верится, что у него дочь — адекватная женщина (с такой-то матерью). Но, видимо, после бывшей жены и старшего сына над ним высшие силы решили сжалиться и послали её.       — Там, конечно, будет скучновато: ни одного гуманитария. Врачи, профессора, айтишники, дизайнеры…       — Но я же буду с тобой и бабушкой, — Мэри поправляет галстук и улыбается. — Будем держаться вместе. Это я про себя и неё.       Александр смеётся и, обхватив щеки дочери, целует её в лоб, заставляя зажмуриться. Как же хорошо, что она пошла в Лану Николаевну, вторую Дарью Мавританскую он бы не вынес.       — Ладно, проверю, готова ли бабушка, — Александр отстраняется и направляется в гостиную, где Лана Николаевна стояла перед сложным выбором: надеть свои любимые серьги с изумрудами, которые она носила и в пир, и в мир, и в добрые люди, или же надеть что-то новое.       Мэри подходит к зеркалу, пальцами касаясь рамы. Простое платье шёлковое цвета слоновой кости с надеваемым сверху поясом из другой ткани и другого оттенка, не такого, как цвет наряда. В этот раз Мавританская изменяет своему привычному стилю в одежде и решает «оголиться».       Пальцами левой руки скользит по ключицам, чуть склоняет голову и думает, что, вроде как, она ничего. Не богиня Венера, конечно, но терпимо. Вот только бы грудь чуть побольше, чтобы не так пусто было в верхней части платья…       На пороге отцовской спальни появляется Юра, облокачиваясь плечом о косяк. Оглядывает сестру с головы до ног и, глядя на то, как она пытается поправить верх платья, выдаёт:       — Да что ты там так стараешься что-то изобразить, всё равно у тебя не четвёртый размер. Оставь эту затею.       Мэри закатывает глаза, оставляя в покое лямки наряда.       — Спасибо за, бесспорно, авторитетное мнение, без которого ну никак не обойтись.       Юра улыбается и, пройдя в комнату, обнимает сестру со спины, склоняясь и упираясь подбородком в обнажённое плечо Мэри.       — Ты не обижайся, я же говорю и не думаю.       — Что-то ты так часто стал делать в последнее время, — резонно замечает Мэри. Он вздыхает.       — Ну такой вот я. С чего вдруг решила на приём потащиться?       — Чтобы папе не было тоскливо.       — Вот ему и ба будет развлечение — весь вечер от тебя старых и скучных мужиков отгонять.       — Вдруг кто-то молодой будет? — решает подыграть ему Мэри. Он приподнимает брови. Она поясняет: — Мало ли какой-нибудь айтишник подойдёт.       — Ты видела молодых? Они страшные, как смерть. У них низкое давление, они носят очки и голову днями не моют.       — Ну не все.       — Разумовскому просто повезло — при деньгах, — авторитетно заявляет Юра. — А так был бы как все описанные мною айтишники.       — Может, тогда пойдёшь с нами, эксперт? Проверим твою теорию, профессор Мавританский.       — Нет уж, спасибо. Вот только вечер на зануд я ещё не тратил. Развлекайся, сестрёнка, — напоследок целует в плечо и выходит из комнаты. Мэри вздыхает, берёт с кровати сумочку и направляется в гостиную, где бабушка всё же определяется, что сегодня будет красоваться на её ушах: привычные ей серьги.       — Нам бы твои проблемы, мама, — шутит Александр, помогая ей надеть пальто. — Да, Мэри?       Лана Николаевна закатывает глаза.       — Мужчины, как дети, Мэри, — обращается к внучке, наматывающей вокруг шеи черничного оттенка шарф. — У каждого своя причуда. Так что не слушай их, делай то, что хочешь, и будет тебе радость.       Юра определённо неправ — на приёме точно будет весело (ещё бы, с такими-то родственниками).       Мэри, когда они приезжают в какой-то из ресторанов, Александр берёт под руку, левую подставляя Лане Николаевне.       — Доктор Мавританский! — к ним, улыбаясь, подходит мужчина с пышными чёрными усами. — Поздравляю с успешно проведённой операцией!       — Спасибо, Владимир Геннадьевич…       А дальше начинается та часть разговора, которую Мэри и рада была бы понять, но медицинские термины и кардиохирургия — не её стезя.       Зато отлично подходит, как она считает, папе. Улыбается, вспоминая, как в школе их просили написать, кем работают их родители.       — Я разбираюсь в человеческих сердцах, — говорит Александр, — так и напиши. Сомневаюсь, что дети в начальной школе знают, что такое кардиохирург, — добавляет, отвечая на недоумённый взгляд дочери.       Мэри мельком осматривает присутствующих: действительно, технари. Женщин по пальцам пересчитать, в основном — мужчины, ведущие заумные разговоры с бокалом шампанского. Нет, она не спорит, специалисты своего дела, но с такими не поговорить на отвлечённые темы. Мавританская сомневается, что им вообще интересно прекрасное.       — Бабушка, ты как? — склоняется к уху Ланы Николаевны, когда они отходят в сторону, позволяя окружить Александра его коллегам. — Устала? Принести тебе чего-нибудь?       — Нормально, — отмахивается женщина. — Я держусь. Ты как?       — Держусь, — повторяет Мэри. — Я отойду, хорошо? Хочу взять шампанское. Будешь?       — Буду.       Мэри направляется к столу с закусками, когда её окликают:       — Мария Александровна!

***

      Разумовский рассматривает золотистые лопающиеся пузырьки в бокале и думает, что даже здесь ему делать нечего — большинство присутствующих относятся к сфере медицины, а он считал себя далеко не глупым человеком, способным поддержать любую беседу.       —…Ну тогда, быть может, я загляну и вы покажете мне Гумбольдта?       До ушей доносится знакомый голос:       — Вы хотели сказать, Рембрандта?       Сергей оборачивается. Собеседника Мэри он не видит, зато видит её, медленно закипающую.       — Мария! Что-то о вашем уме Александр Глебович умолчал! И зря!       — Да я о вашем тоже что-то не слышала, — Мэри улыбается, крепче вцепляясь с бокалы с шампанским.       — Жалко, что только сейчас об этом узнаём. Вот ведь Александр Глебович, такой скрытый…       Разумовский решает, что с Мэри достаточно, иначе приём закончится тем, что девушка в бежевом платье выпрыгнет из окна, лишь бы не принимать участие в дурацком диалоге. Он ставит бокал на поднос проходящего мимо официанта и направляется к несчастной.       — Добрый вечер.       Её болотного цвета глаза расширяются, а губы против воли растягиваются в улыбке — не в вымученной, а в настоящей. Сергей пусть взглядом и не давит, но возвышается над парнем, что заставляет того стушеваться и, поняв, что здесь даже бесполезно пытаться завладеть вниманием Мэри, уходит.       — А теперь уже менее официально: здравствуй, Мэри.       — Привет. Не ожидала тебя здесь увидеть. Не думала, что ты… Любишь подобные мероприятия.       — Подобный вопрос могу задать и тебе.       — Я здесь с папой и бабушкой, — кивком головы указывает налево. — Вот это да, ты в костюме, — улыбается. — Тебе идёт.       — А на тебе — очень красивое платье.       Она улыбается, опуская голову и принимаясь смотреть на носки своих туфель.       — Спасибо. Надеюсь, не слишком вычурно?       — Не слишком. Вот только всякие… Кадры привлекает.       Мэри усмехается, поднимая голову, и их взгляды сталкиваются.       — Это был Максим. Папа про него говорит, что эффективнее будет обезьяне дать скальпель и научить оперировать.       Разумовский смеётся, откидывая лезущие в глаза пряди рыжих волос.       — Впускать его в галерею — преступление.       — Я тоже так думаю.       — Я не видел тебя в последнее время. Ты уезжала из Питера?       — Да. Ездили с Роксаной на выставку в Москву. Кое-что даже приобрели.       Сергей хочет поинтересоваться у Мэри деталями поездки, как их беседу прерывает голос Ланы Николаевны:       — Мэри!       — Прости, мне нужно идти, я пошла за шампанским и пропала.       Мэри оборачивается, думая, что в сегодня их диалог закончился на вполне нормальной ноте, как Разумовский решает это исправить:       — Может мы… Может мы уедем отсюда? Извини, в голове звучало как-то иначе.       Она полуоборачивается.       — Сергей, я…       — Хорошего вечера, Мэри. Тебе, Лане Николаевне и Александру Глебовичу.       — Послушай, я…       Мэри чувствует себя идиоткой с двумя бокалами шампанского в руках, глядя в спину удаляющемуся Разумовскому. Лана Николаевна бесшумно подходит сзади и забирает у внучки хрустальный сосуд.       — Какой приятный молодой человек.       — И какая глупая я.       — Ты не глупая, ты просто неискушённая, Мэри. Знаешь, я тут подумала, что одна старушка вполне может обойтись без твоей компании. Как и твой отец — я за ним присмотрю. Беги давай.       Подталкивает локтем в бок, лукаво прищуривая зелёные глаза. Мэри отдаёт бабушке свой бокал и, поцеловав её в щеку, бросается в сторону гардеробной.

***

      Сергей, только сейчас отделавшись от прицепившихся к нему «коллег», выходит на улицу и думает, что звучал невероятно глупо.       Чего он, собственно, ожидал? Что она пойдёт с ним?       Ожидал, если честно, потому что до неё таких ситуаций не было.       На какое-то мгновение даже стал сомневаться в себе, потому что до этого проблем с девушками у него не возникало. Они охотно шли с ним на контакт, и им было приятно его общество. То, как с ним вела себя Мэри, озадачивало его, ведь он видел, что интересен ей, но по её поступкам невольно складывалось другое мнение. Потом Сергея осенило — всё дело было в смущении.       Он собирается было обойти автомобиль, как слух улавливает цоканье каблуков. Разумовский оборачивается и видит запыхавшуюся Мэри с шарфом на шее и перчатками на руках.       — Предложение ещё в силе?       — В силе, — он открывает перед ней пассажирскую дверь, приглашая сесть в чёрный Мерседес. Она с благодарностью улыбается.       А затем они ведут себя совсем не как богачи — едут за «вредной едой» и заваливаются на первую попавшуюся детскую площадку, пустую в столь поздний час, оккупируют качели и начинают есть.       Разумовский скользит по ней взглядом: шея замотана, одна рука в перчатке. Она шмыгает носом, чуть раскраснелась. Спрашивает:       — Дать свою куртку?       — Не стоит. Я не замёрзла.       — Разве?       — Не в этом дело, а в том, что я легко заболеваю.       — Например?       — Прогуляюсь летом под дождём, как и все, и провожу неделю в постели точно.       Это было ужасно скучно, на самом деле. Особенно в детстве — все гуляют, а ты лежишь в постели и покорно позволяешь сама делать с собой всё, чтобы поправиться поскорее.       — Тогда зря, наверное, мы решили выбраться из машины.       — Не зря, мне тепло и хорошо, — не соглашается, отправляя в рот кусочек картофеля фри. — Это очень вкусно.       Разумовский улыбается, откусывая гамбургер. Он наблюдает за ней, водящей ногой в блестящей туфле по песку; отмечает, как ветер треплет её рыжие локоны. Очень непохожая на богачей, пусть на ней и было платье в несколько зарплат.       — Я думал, что твой отец тоже связан с искусством.       — Нет, его эта участь миновала. Он выбрал медицину — кардиохирург.       — Врач в семье — повезло.       Мэри качает головой.       — Сапожник без сапог.       Они замолкают, возвращаясь к прерванной трапезе. Но ненадолго: Разумовский вновь подаёт голос.       — Какие у тебя планы на выходные?       — Я обещала в подругой поехать в детский дом, мы стараемся выбираться в него каждый месяц.       Замолкает, прикусив нижнюю губу, и глядит как-то испуганно, чтобы прошептать:       — Прости, если я задела…       — Всё в порядке. Я сам помогаю детскому дому, в котором вырос. Не знал, что ты этим тоже занимаешься.       — Я не афиширую. Предпочитаю добрые дела брать и совершать, не гонясь за общественным признанием или ещё чем.       Она доедает картофель фри и, скомкав упаковку, прицельным броском отправляет её в мусорку. Затем натягивает перчатку на вторую, успевшую замёрзнуть, руку. Мэри дожидается, когда Сергей разберётся со своим ужином, чтобы спросить:       — Что дальше?       — Отвезти тебя домой?       — Не надо, время ещё детское, — Мэри усмехается. — Может, ещё погуляем?       — Расскажешь мне про Рембрандта?       — Расскажу, только в машине, если ты не против — там есть печка.       Разумовский усмехается: вот он, путь к сердцу женщины — тепло.       — Спасибо, Мэри.       Мэри.       Мэ-ри.       Сначала нежность на кончике языка, затем, завершающий аккорд, — резкость.       Она напоминает ему птичку, случайно забредшую в холодные питерские края.       Мэри возвращается в свою квартиру под утро, когда они обсудили не только многострадального Рембрандта, но и другие лица, появляющиеся в галерее Мавританских.