Дожди-пистолеты

«Не волноваться, а волновать», — Мэрилин Монро.

      Мэри очень сильно завидует людям, чьи подчинённые не доводят их до белого каления. У них одна регулярно провоцировала если не сердечный приступ, то скандал.       «Началось в галерее…» — у неё даже нет сил закончить фразу. Максимум, на что хватает — смотреть на обтянутый чёрной мини-юбкой зад Роксаны.       Мэри, на удивление не так шумно переставляя ноги на каблуках, оказывается позади Литвиновой и негромко, вкрадчиво произносит:       — Роксана? Я не монахиня, но юбка уж точно должна быть хотя бы на два пальца длиннее. Подумают ещё, что у нас не галерея, а притон с картинами.       Наверное, что-то витает в воздухе в этот день, поскольку Роксана, видимо, решает, что она бессмертная и у неё неприкосновенность, ну прямо как когда в мафию играешь, поскольку она выдаёт:       — А я теперь понимаю, почему тебя зовут княжна Мэри. Да к тебе же на кривой козе даже не подъедешь. Вот такие как ты и остаются в сорок лет с кучей кошек.       Мэри сдерживается и как можно спокойнее произносит:       — Тебе не за болтовню платят. А за работу. Где, кстати, отчёт, который бабушка просила?       — У меня десять пальцев и две руки. Я не могу быстрее. Я только вчера получила задание его составить.       — Ну да, это же ведь не задницей вилять, — Мэри фыркает. — Подумай, ему восемьдесят! — указывает пальцем на стоящего неподалёку Платона Соломоновича — завсегдатая их галереи. Довольно подвижный и прыткий, в сером костюмчике, он, опираясь на сделанную явно на заказ трость, подслеповато щурится и пытается угнаться за искусством. — Ещё плохо станет прямо в холле…       Роксана отвечает:       — Да он полуслепой, Мэри, а мне хоть какое-то развлечение. Надо уметь веселиться.       Это задевает Мэри. Она умеет и может веселиться: выбирается в клубы с друзьями, когда они не так загружены работой; она не строит из себя ханжу и знакомится с парнями, ведёт себя вежливо и даже поддерживает беседу, если ей интересно.       Редко когда общение с мужчинами заходит у неё дальше клуба. Мэри хочет разговоры о прекрасном; хочет разговоры о человеке, а не быть девушкой, с которой мечтают переспать.       Эй, она не только рыжие волосы, зелёные глаза и пухлые губы; она — личность!       — Постарайся не затягивать с отчётом, — возвращается к рабочим вопросам Мэри. — Хорошо?       — Хорошо, но сразу предупреждаю: день сегодня какой-то дурацкий, всё через одно место идёт.       Мавританская не может с ней не согласиться: сама она пролила чай на своё любимое бежевое платье и в срочном порядке пришлось менять наряд, а так как оставалась у брата, то пришлось выбирать из того, что из её вещей там имелось. В шкафу обнаружились джинсы скинни и большая белая рубашка.       У самого Юры утро тоже не заладилось: выяснилось, что у него из мастерской стащили спойлера; по этому поводу он настрочил ей, кажется, тысячу и одно сообщение с кучей нецензурной лексики и восклицательных знаков.       Кивнув, Мэри разворачивается на каблуках и направляется в кабинет к бабушке, который должна была посетить ещё пятнадцать минут назад, но отвлеклась на Роксану.       Лана Николаевна сидит за столом и что-то подписывает. Отложив листок в сторону, поднимает голову и смотрит на застывшую на пороге внучку. Губы женщины растягиваются в улыбке.       — Отлично, мы дожили до конца недели. Переживём сегодняшний день и будет просто замечательно. Расслабимся вечером.       — У тебя есть планы на вечер?       — Еду в театр, друзья позвали. А ты?       — Что я? — удивляется Мэри, останавливаясь у стоящей на мольберте картине.       — Никуда не идёшь?       — Мы должны были, но Паша вывихнул руку. Пока никакого веселья.       — Понятно, — Лана Николаевна прищуривается, и это не очень нравится Мэри. — Я думала, что у тебя другие планы.       — Какие?       — Не делай вид, что не понимаешь.       — Я не понимаю, — честно признаётся девушка.       — Я про твой недороман.       Бледные щёки обдаёт жаром.       — Я не…       — Ты влюблена, Мэри.       — Не думаю.       — Дорогая, я живу не один год. И глаза девушки, — тянет, склоняя голову и наблюдая за эмоциями, обуревающими Мэри, — влюблённой, — добавляет, — сияют ярче. Вдобавок, ты окрылена в последнее время.       Мэри на это крыть нечем. Лана Николаевна проницательна и внимательна к деталям. Действительно, в последние несколько месяцев хмурый и дождливый Питер не влияет на работоспособность и творчество Мэри. Вечера с друзьями, общение с Сергеем и посещение с ним выставок робототехники, где она уже не кажется таким уж и новичком, — Мэри понимает, что бабушка права.       Она влюблена.       — Не думаю, что это взаимно, — Мэри касается пальцами бирюзовых бабочек и поворачивается к Лане Николаевне. — Вокруг него наверняка вертится куча девушек. Зачем ему нужна такая, как я? Странная и неуклюжая.       — Вот это у него сама и спросишь.       — Почему?       — Потому что ему нужно завезти картину.       — Бабушка…       — Ты — хорошая и интересная девушка. И не всегда парни обжигают. Твой бывший…       — Был полным идиотом, я знаю. Все говорили мне это, а я не слушала.       — Вот именно. Так что бери «Террасу в Марли», ноги в руки и вперёд.       Лана Николаевна ведёт рукой и указывает на стоящую на диване и тщательно упакованную картину.       Когда Мэри уходит, в кабинете заглядывает Роксана с чашечкой ароматного кофе и тарелочкой печенья с шоколадом.       — Думаете, из этого что-то получится? Мэри и…       — Должно, — Лана Николаевна забирает у Роксаны поднос. — Она влюблена, он — тоже. Пусть и скрывает это лучше.       Роксана вздёргивает чёрную бровь, но молчит. Она не говорит ей, что Мэри напоминает ей ханжу, решив оставить своё мнение при себе.

***

      Сергей стоит у окна, наблюдая за тем, как капли дождя ударяются о стекло, отскакивая от него. Питер не изменяет своей традиции — дождливо, пасмурно и серо.       — К Вам пришли.       — Кто? — не оборачивается, продолжает стоять и касаться пальцами окна.       — Мария Мавританская. Пропустить её?       — Да.       Он оборачивается ровно в тот момент, чтобы увидеть, как в кабинет входит промокшая насквозь Мэри. Она откидывает отяжелевшие рыжие волосы на спину и неловко улыбается.       — Машина не завелась. Пришлось ехать на такси. Такси до сюда не добралось, понадобилось ещё идти пешком.       Она прислоняет картину к стене у двери и снимает куртку. Разумовский видит, как белая ткань рубашки облепляет её тело; как мокрые пряди прилипают к шее. Насквозь сырая. Он представляет, как неуютно ей сейчас стоять в туфлях, в которых, должно быть, хлюпает вода, и по коже бегут мурашки.       — Ты в порядке?       — Вполне. Я привезла тебе «Террасу».       Сергей смотрит на то, как она берётся отжимать полы рубашки, но передумывает, так как понимает, что это ей явно не поможет.       — Не стоило в такую погоду с ней возиться.       — Бабушка обещала, что мы доставим её сегодня. Мы и доставили.       Семейное упорство, которое однажды доведёт их до могилы.       — Тебе налить что-нибудь? Чай, кофе? Быть может, что покрепче?       Мэри растягивает губы в улыбке, складывая куртку и вешая её к себе на руку.       — Хочешь меня напоить?       — Не думаю, что у меня получится.       — Верно. Куда мне поставить картину?       — К столу, если можно.       Мэри кивает и переставляет картину к столу, чудом не пострадавшую в такой ливень.       У неё бешено колотится сердце.       Вечно склоняться к картине она не может, приходится выпрямиться. Когда она это делает, то они сталкиваются взглядами: цветущее болото и пронзительная синева.       Разумовский резко отводит свой, и это заставляет Мэри чувствовать себя ещё более неспокойно. Руки холодеют, а сердце всё никак не желает успокоиться.       Она не привыкла действовать первой, обычно подхватывала, а сейчас ещё и жутко нервничала, поэтому, когда пауза затягивается, решает, что всё, они друг на друга нагляделись.       — Я, пожалуй, поеду.       Разворачивается к Сергею спиной, разворачивает куртку, когда он шепотом произносит, подходя к столу и касаясь пальцами её запястья с часами.       — Останься.       Она слышит.       Она знает, зачем остаться.       — Прости, но мне действительно нужно сейчас уйти, — один бог знает, сколько сил ей стоило развернуться и, глядя ему в глаза, это сказать. — Есть дела в галерее.       — Понимаю, — Сергей кивает, чуть улыбаясь. — Позволь тогда хотя бы вызвать тебе такси.       — Хорошо. Но не стоит. Я сама справлюсь. Спасибо.       Чтобы ещё больше не усиливать концентрацию неловкости в помещении, она решает подождать машину внизу. В галерею не едет — доставка картины на сегодня была её последним рабочим делом.       В машине Мэри потряхивает, и она не может понять: то ли это симптомы надвигающейся простуды, то ли — его близости. Облизывает пересохшие губы и, прикрыв глаза, вспоминает, как Разумовский смотрел на неё.       Она размышляет об этом всю дорогу до дома и даже тогда, когда поднимается по лестнице.       В квартире на диване сидит Роксана.       — Как ты тут оказалась?       — Элементарно — через дверь. Лана Николаевна дала мне ключи и сказала завезти тебе вот это. Ты забыла.       В доказательство слов Роксана поднимает две руки. В одной демонстрирует набитую чёрную папку. Мэри мысленно чертыхается — забыла её на своём столе. Во второй руке поблёскивают ключи от квартиры Мавританской.       Роксана прищуривается, будто только сейчас её увидела, и выдаёт:       — Выглядишь ужасно мокро.       — Спасибо, — слабо улыбается Мэри, выбираясь, наконец, из промокших насквозь мокрых туфель.       — И нездорово. У тебя такой… — Роксана подбирает слова, чтобы её не обидеть. — Лихорадочный румянец. Ты… Тебе нормально?       «Нет, мне не нормально», — думает Мавританская, снимая и вешая куртку. Больше её ни на что не хватает. Так и замирает возле двери.       Литвинова поднимается с дивана.       — Да тебе не очень хорошо.       Подходит к ней и, обхватив запястье (касаясь его совсем не так, как Сергей), тащит за собой; Мэри и не сопротивляется. Настолько, что не сразу понимает, что Роксана, уперевшись коленом в диван между ног Мэри, наклоняется к ней слишком близко и принимается расстёгивать её рубашку.       — Что ты…       — Раздеваю тебя, — фыркает та, поясняя очевидную ей вещь. — Ты же сама не можешь.       — Могу. Я сама.       Литвинова хмыкает и выпрямляется. Идёт в спальню Мэри, затем — в ванную комнату, принося ей чистые вещи и большое махровое полотенце.       — Отлично. Я налью чай и перекручу лимон с сахаром, а то ты откинешься, и что я скажу Лане Николаевне?       Мэри лишь кивает, глядя на удаляющуюся спину Роксаны, обтянутой тканью красной блузки. Нагревается вода в чайнике; она слышит, как нарезается лимон и как характерно шумит блендер. Мавританская вытирается и переодевается в сухую одежду. Натягивает плотные носки на ноги, когда в гостиной появляется Литвинова с чашкой чая на подносе и с банкой перетертого лимона с сахаром и ложкой.       — Тебе лучше не стало, — тянет Роксана, оценивающе глядя на неё, и у Мэри внутри всё сжимается. Не догадывайся, пожалуйста. — У тебя и Разумовского сейчас что-то было?       Догадалась.       — Нет. Он предложил остаться, а я решила уйти. Роксана, я — идиотка, да?       Роксана неопределённо пожимает плечами, пристраивая поднос на диван справа от Мэри. Сама садится слева.       — Мужчины любят неприступных. Интересно таких добиваться. И заводят такие лучше.       — Да, вот только не факт, что после того, как девушка им покоряется, они с ней остаются.       — Ну и что? Я считаю, если вспыхивает страсть, если вы симпатичны друг другу, то почему бы и нет? Ну даже если не срастётся, то у тебя будут отличные воспоминания!       — Роксана…       — Моя позиция такова, — говорит Роксана, тряхнув головой, и короткие чёрные пряди падают на лицо. — Только предохраняться, конечно. У меня в последние годы в жизни только так.       — Вряд ли после сегодняшнего он захочет меня видеть, — Мэри делает глоток чая и чувствует, насколько он обжигающий. — Я же такая… Странная.       — А я тебя ещё ханжой считала, — хохочет Роксана. — Да ты у нас с огоньком! — и добавляет, видя, что Мэри не оценивает её шутку: — А он нормальный, что ли? Замкнутый миллиардер, который готов годами сидеть в своей башне, лишь бы его не трогали; который дёргается на выступлениях. Что ты в себе только копаешься? Мэри, относись проще к жизни. И — боже! — к Сергею Разумовскому.       Мэри открывает рот, чтобы возразить, и в этот момент Роксана, набрав на ложку содержимое из банки, отправляет это в рот Мавританской. Кисловато, она чувствует кусочки лимона, сахар на языке, но это очень вкусно.       — Надо было его поцеловать.       — В следующий раз поцелуешь, — заверяет её Роксана, протягивая вторую ложку.       Блюдо Литвиновой, конечно, смягчает ситуацию, но Мэри всё равно заболевает.       Лана Николаевна оплачивает лечение, чувствуя себя виноватой, в то время как за ней ухаживают Юра и Наташа.       Первый не очень доволен, что компанию ему составляет Островская.       — Пригласить к нам на ужин Наташу — ну такое себе, если честно. Ты общаешься с такими крутыми людьми, а дружишь с девчонкой со школы. Со странной, между прочим, — заявляет он, обхватывая Мэри за талию и помогая ей сесть в кровати.       — С моим здоровьем особо не разгуляешься. И потом, попробовал бы для начала с ней пообщаться, а не заваливать валентинками.       — Это было один раз! Я потом понял, что мы не созданы друг для друга, и отстал.       — Ты сначала её достал, а затем отстал, — поправляет она брата, шмыгая носом. В спальню входит Наташа, неся перед собой вазу с подсолнухами. — Не стоило, Наташа.       — А это и не я, — Островская ставит вазу на прикроватную тумбочку. — Это от Разумовского.       — Что? — даже начинает кашлять Мавританская, не веря своим ушам. Наташа достаёт из кармана джинс маленький прямоугольник. Юра заглядывает в него через плечо Наташи, читая:       — «Выздоравливайте, княжна Мэри. С наилучшими пожеланиями, Сергей Р.».       — О, он тоже, кажется, догадался об отсылке Паши, — хмыкает Наташа.       Мэри стонет, закрывая лицо руками.