Дожди-пистолеты

«Залог семейного счастья в доброте, откровенности, отзывчивости», — Э. Золя.

      — Сергей, к вам Мэри, — лаконично сообщает Марго.       — Привет, — произносит Мэри, входя в кабинет с пакетом из китайского ресторана. — Я пришла спасать одного программиста от голода, не подскажите, где мне его найти?       — Привет, Мэри. И я ел, вообще-то.       Её этот ответ не устраивает. Ловко переставляя ноги на чёрных туфлях на высоком каблуке, Мэри подходит к столу и ставит на него свою ношу. Сергей отвлекается от планшета, окидывая Мавританскую взглядом: белая рубашка на размер больше с закатанными руками заправлена в узкую чёрную-юбку карандаш. Рыжие волосы рассыпаны по плечам и забраны на затылке заколкой.       — Утром? Уже время обеда. Давай, на пятнадцать минут можно прерваться. Иначе будем есть на улице.       — Что там в пакете? — тут же соглашается с ней Сергей. Мэри усмехается, достаёт белые коробочки с лапшой и сок в бутылках, и лишь сейчас он понимает, насколько голоден.       Едят молча.       — Пища богов, — усмехается Мэри, промокая губы салфеткой. Разумовский складывает мусор в пакет и спрашивает: — Как работа?       Болотного цвета глаза Мэри загораются.       — О, у меня кое-что есть. Олеся предложила, мы с Роксаной взялись за реализацию. Сейчас покажу.       Она достаёт из сумки стопку белых прямоугольных открыток, которые лишь на вид кажутся белыми. Сергей присматривается и понимает, что на них — рисунки.       — Олеся предложила нарисовать воспитанникам открытки и положить их вместе с подарками. Подключились все: и бабушка, и ребята, даже пару открыток Юра нарисовал. Получилось, правда, будто автор — пятилетний ребёнок, но зато от чистого сердца.       — Мне нравится идея. Очень креативно.       — Хочешь вложиться?       Разумовский кивает, и тогда Мэри вновь тянется к сумке, на этот раз доставая из неё набор цветных карандашей. Протягивает Сергею чистую открытку и сама такую берёт.       На несколько секунд задумавшись, он начинает что-то набрасывать на плотной бумаге.       — Как ты это делаешь?       — Что именно?       — Есть что-то, что тебе не даётся?       — Я не так хорош в рисовании, как мог бы, но не забывай — я принимал участие в разработке видеоигры. Там и практиковался. И, отвечая на твой вопрос, я очень плох в йоге. Но ты и сама это знаешь.       Мэри вспыхивает, в то время как Разумовский смеётся.       Да знает она прекрасно, что йога им не подходит.       — Знаю, — отвечает, рисуя чёрную пантеру. Ещё минут двадцать они молчат, прежде чем Разумовский пододвигает к ней свою открытку:       — Как тебе?       На открытке на верёвке для белья при помощи прищепок висит енот. В одной лапке у него — печенье, а в другой — маленькая тарелочка. Справа на верёвке одиноко треплется носок. Но самое интересное находится внизу — большими буквами написано: «Сохну по тебе».       Мэри изгибает губы в улыбке.       — Такое я в детский дом не повезу, пусть это и очень мило.       — Правда?       — Ты сделал подарок своими руками, Серёжа, а это для меня в разы ценнее.       — А у тебя что?       Она показывает ему чёрную пантеру, держащую большое красное сердце. Сергей улыбается и берёт ещё одну открытку, прикрывает её другой рукой, чтобы Мэри не видела, на что она насмешливо фыркает, но послушно отворачивается, не глядя на то, что он рисует.       — А вот и ты, — он демонстрирует ей изображение девушки с кудрявыми ярко-рыжими волосами и тёмно-зелёными глазами. — Не так хорошо, конечно, потому что оригинал в разы превосходит то, что нарисовано.       Мэри смущается, протягивая руку и забирая открытку.       Мэри для Серёжи — ночные поездки в такси по Питеру; когда крепко держишь её за руку, а она заливисто смеётся над его шуткой, опьяненная выпитым на приёме шампанским; залитая солнцем комната, где в её центре стоит она, переминаясь с ноги на ногу; блестящие болотные глаза и пухлые губы.       — Когда ты туда поедешь?       — На выходных. С бабушкой выставкой я там давно не была, Лёню лет сто не видела.       — Он к тебе привязан, — Сергей упирается подбородком в пальцы, не сводя глаз с Мэри. — Очень любит. Это видно.       — Я знаю, я тоже к нему привязана. Хороший мальчик, — и произносит то, что уже очень давно вертится у неё на языке, но ответа так и не получает: — Я не понимаю, как от него могли родители отказаться.       — Меня больше удивляет другое, — тянет Разумовский. — Как Лёня не озлобился на людей и на весь мир. Когда я рос в детдоме, то у нас были такие дети. Озлобленные, загнанные в угол. Считающие всех врагами.       Мэри молча слушает Сергея. За всё время их отношений он особо не углублялся в свою жизнь в детдоме, а ответы на интервью на эту тему были лаконичны и сдержаны. Иногда, конечно, в разговорах были фразы, но Сергей, их произнося, после менял тему или закрывался в себе, поэтому Мавританской приходилось его отвлекать.       Разумовский истолковывает её молчание по-своему:       — Я тебя напугал?       — Нет, я слушаю. Просто ты мне до этого так подробно не рассказывал о…       — Поверь, это не то, о чём хочешь говорить, — невесело усмехается он. — А по поводу Лёни… Надеюсь, что ему повезёт, и он попадёт в хорошую и любящую его семью. Мы с Олегом не попали. Но времена меняются. И удача, быть может, будет на его стороне.       Мэри чуть приподнимается со стула и наклоняется вперёд, прижимая ладонь к щеке Сергея.       Сколько они были знали друг друга, она всегда была такой: ей важен был тактильный контакт. Прижаться, поднять руки и запустить пальцы ему в волосы; приподнявшись на носках, поцеловать в губы или в острую скулу; обвить талию, мягко поднырнув под руку и рассмеяться, когда он крепко обнимает её в ответ.       И даже сейчас, когда ему было плохо, она дотянулась и коснулась его.       Сергей накрывает её ладонь своей.       — Знаешь, Мэри, я одно время думал, что мы совершенно разные. У тебя есть всё, чего нет у меня: любящая семья, друзья, которым интересна ты, а не то, что у тебя есть. Деньги не важны. И я думал: «Зачем я тебе?» — а потом понял: когда мы вместе, никто не круче.       Он замолкает, опуская голову и занавешиваясь волосами. Мэри отнимает ладонь от его лица и, поднявшись, подходит к Сергею со спины. Наклонившись, обнимает, обвивая шею руками и, заправив ему прядь волос за ухо, прижимается щекой к щеке.       Мавританская чуть усмехается, когда понимает, что ведёт себя как Дарья — та всегда обнимала своих мужа и детей, когда видела, что им было плохо; даже когда они ворчали.       Мэри тринадцать, она возвращается домой со школы. Снимая куртку, слышит родительские голоса из гостиной.       — Ну и в чём ты виноват? Спросили же, кто хотел бы поехать на конференцию, ты предложил свою кандидатуру. У вас у всех спросили…       Мэри подходит к полуприкрытой двери и через щель видит стоящих у окна родителей. Дарья обнимает Александра, поглаживая его по затылку.       — Но это же была мечта Пети принять в конференции участие, я знал об этом, он очень давно хотел, а я сказал, что хочу поехать.       — Саша, у вас у всех спросили, так что это проблема Пети, если он не может решиться и раз в жизни взять и сказать, чего он хочет, — продолжает уверенно говорить Дарья. — Я тобой горжусь. Дети — тоже. Так что перестань себя корить, ты отлично выступишь.       — И мне кажется, это многого стоит, — шепчет она.       Действительно, когда они вместе, Мэри знает, что перед собой он видит просто девушку, а не будущую владелицу картинной галереи; он знает, что перед собой она видит просто парня, а не миллиардера, создателя социальной сети и филантропа.       Разумовский прикрывает глаза, касаясь пальцами скрещённых на своей шее рук Мэри.       — Как ты это делаешь?       — Что именно?       — Вот это. Ты знаешь, что сказать и сделать, чтобы я чувствовал себя лучше.       — Не знаю. Я… Я просто думаю о том, как мне бы хотелось, чтобы меня утешали. И это совпадает с тем, что делала мама.       — Спасибо, Мэри.       — За что?       — За то, что ты рядом.       — Спасибо тебе, что доверился мне и рассказал немного о детском доме.       — Когда-нибудь я расскажу тебе всё.       Он чуть отклоняется в сторону, чтобы видеть лицо Мэри. В этот момент Сергей отметает мысли о том, что он как-то не достоин её, отношений с ней, и чувствует к ней…       Что?       Что-то всепоглощающее.       Что-то, что разъедает одиночество, словно капнули кислотой.       Что-то, что даёт понять — он любим.       Лю-бим.       Разумовский касается губами её запястья, приятного пахнущего Lost Cherry, и в этом прикосновении столько благоговения, столько всего, что он хочет ей сказать.       Например то, что он её любит.       Но не говорит.

***

      — Я ему говорю: «Сашенька, налей мне ещё!», а он мне в ответ: «Невозможно столько пить. У тебя уже должна быть печень проспиртована». Разве настоящий джентльмен себя так ведёт? Эх… — Дарья тут же переключается:       — Ну должен же быть мужчина, созданный специально для меня!       — А он и есть, Даша, — спокойно произносит Лана Николаевна, с прищуром глядя на бывшую невестку. — Ты была за ним замужем и родила двоих детей.       Она тянется к лежащей на столе пачке сигарет. У Дарьи округляются глаза:        — Лана Николаевна, ну нельзя столько курить!       — Отстань, Даша, курение — одна из немногих радостей в жизни, что у меня осталась.       — Да у Вас муж от рака лёгких умер! Как так можно?..       — А я умру не от этого.       — Сплюньте!       Лана Николаевна, вздохнув, сигарету не достаёт.       Мэри закатывает глаза, сидя на диване и слушая разговор своих двух любимых женщин, нарезающих в данный момент салат.       Она любила такие вечера — когда бабушка и мама оказывались вместе с ней. Пусть Лана Никоновна кидалась язвительными фразами; пусть Дарья возмущалась на своего бывшего мужа, но всё это было без злобы, они препирались больше по привычке.       Раздаётся звонок в дверь. Мэри, рисующая на открытке, поворачивает голову и вопросительно смотрит на женщин.       — Я никого не жду, — отзывается Дарья.       — Да я тоже, не моя же квартира.       Мавританская поднимается на ноги, думая, кому она могла бы понадобиться в такое позднее время. Быть может, Юре, но Юра сейчас сидел в клубе со своими друзьями. Точно не Роксана — они всё сегодня проговорили, и Литвинова даже записала некоторые моменты, чтобы ещё раз не звонить и не переспрашивать.       — Привет, — Мэри открывает дверь, удивлённая появлением Сергея, но она рада его видеть.       — Привет, — он чуть улыбается, стоя перед ней в просторных чёрных брюках, белой рубашке и чёрном пальто. На ногах — неизменные кеды, ничего не меняется.       — Только не говори мне, что у тебя были дела в моём районе в такое время.       — Было одно дело.       — И какое же?       Он обхватывает её запястье пальцами и поднимает к своему лицу, утыкаясь носом в нежную кожу.       — Серёжа, ты меня пугаешь, — произносит Мэри, но руку не убирает. Разумовский вдыхает кислый запах её духов и произносит, глядя в болотные глаза напротив:       — Я не сказал тебе это сегодня. И не говорил до этого, хотя мы вместе довольно много времени.       Дарья приподнимается на стуле, чтобы пойти в коридор и подслушать, как Лана Николаевна хватает её за руку и, шикнув, прижимает палец к губам. Бывшая свекровь всё ещё имеет власть над Дарьей, поэтому женщина, разочарованно вздохнув, подчиняется. «Но это же так романтично!» — думает, но перечить не решается.       — Что?..       — Мэри, я люблю тебя.       Он замолкает, наблюдая за её реакцией. Собственное сердце, кажется, не бьётся, Разумовский всецело сосредоточен на болотных глазах Мэри.       Наверное, он тормоз. Так бы ему Олег и сказал — столько времени встречаться с девушкой и только сейчас признаваться ей в любви. Быть может, Волков ещё бы посмеялся и удивился терпению Мэри.       Она мягко улыбается, приподнимается на носки (Сергей успевает заметить, что пальцы у неё перепачканы в краске), и он склоняется, чтобы сократить разницу в росте, ведь она без любимых каблуков.       — Я тоже люблю тебя.       — Я не помешал своим приездом?       — Нет, я занимаюсь открытками, а мама и бабушка готовят. Проходи.       — Не хочу вас отвлекать.       — Сергей Разумовский, — начинает Мэри, посмеиваясь, — ты приехал ко мне, хотя мог тратить время на улучшение «Вместе», я же знаю, что у тебя каждый час на счету и распланирован. Так что это ещё спорный вопрос, кто кого отвлекает.       — Ты меня не отпустишь?       — Не отпущу. Вцеплюсь в тебя покрепче и не отпущу, — заявляет она, и Сергею нравится её принципиальность.       Он остаётся.       Снимает пальто, разувается и идёт за Мэри.       — О, Серёжа, здравствуй, — Дарья расцветает, расплываясь в широкой улыбке. Встаёт со стула и, подойдя, звонко целует его в щеку, затем направляется за дополнительной тарелкой, оставляя после себя флёр цветочных духов. — Добро пожаловать к нашему позднему столу.       К проявлению внимания со стороны Дарьи он уже привыкает — она всех норовит коснуться, поцеловать и обнять. Он исключением не становится. Мальчишкой не получил тепла, зато теперь в нём купается, и чувствует себя так, словно после прогулки зимой, когда пальцы, когда отогреваешься, покалывает.       — Сели бы поужинать раньше, если бы не работа Мэри, — фыркает Лана Николаевна. — Даже уже я отдыхаю.       — Есть ещё, что нужно доделать, — упрямится Мэри, кладя рядом с тарелкой Сергея вилку и ложку.       — Загружай Роксану, она затем и помощница.       — Твоя.       — Знаешь, вы с ней так хорошо спелись, что я думаю, что теперь она целиком и полностью твоя. Хлеб нужен? — обращается к Разумовскому женщина.       — Спасибо, Лана Николаевна.       — О, так вкусно пахнет, ма, я умираю с голода! — раздаётся весёлый голос Юры. У Мэри нервно дёргается бровь: её квартира не квартира, а проходной двор. — Привет, бабушка. Здорóво, Мэри. О, привет, Серёга.       — Садись уже молча за стол, Юра, — журит внука Лана Николаевна, — тебя слишком много.       Мэри, вытерев руки от краски, занимает своё место, подмигивает Сергею и тянется к тарелке с салатом.       Разумовский думает, что невероятно приятно находиться в окружении семьи.