Дожди-пистолеты

«Каждой ночи необходимо своё меню», — Оноре де Бальзак.

      — Надо было в третий зал.       — В третий? А чего ему в пятом, не будет комфортно?       Мэри делает глубокий вдох, на мгновение прикрывает глаза и обращается к Роксане, стараясь звучать как можно спокойнее:       — Нет, потому что в третьем зале серебро. Бабушка не любит, когда металлы мешают. Вели перевезти статую в пятый зал.       — Да Филя надорвётся.       — Ничего, ему полезна физическая нагрузка, вон его как разнесло на сдобных булках и на бутербродах.       Роксана не удерживается от смешка, что-то быстро записывая на телефоне.       — Привет! — тянет она букву «е», замечая приближающегося к ним Разумовского в брюках и кофте нараспашку, обнажающую очередную оригинальную футболку из его гардероба. Кидает взгляд на ноги — белые кеды, ей кажется, в них он даже спит.       — Привет, — Мэри улыбается, но целовать не спешит — на публике, да и при подозрительно улыбающейся Литвиновой этого делать не хочется. — Роксана.       — Да?       — Ты можешь быть свободна.       — Да, конечно, но я бы хотела обсудить с тобой одну картину, там такой огромный синий павлин, аж жутко…       — Как раз время близится к обеду, — продолжает Мэри, тактично намекая Роксане на то, чтобы та ушла и дала ей поговорить с Серёжей наедине.       Да и чтобы уши лишний раз не грела.       — Ладно-ладно, я поняла, — усмехается, поправляя рукав бордовой рубашки. — Пока, Сергей.       — Пока, Роксана.       Дождавшись, когда Роксана скроется с глаз, Мавританская поворачивается к Разумовскому, который с прищуром на неё смотрит. Эта его улыбка-ухмылка каждый раз очаровывает её и вызывает дрожь в коленках.       Она приподнимает бровь.       — Утром виделись, ты так сильно по мне соскучился за пару часов?       — Это тоже.       — Тоже?       — Меня вечером пригласили на благотворительную вечеринку. Я бы хотел попросить тебя составить мне компанию. Ты… Ты пойдёшь со мной?       Мэри прикусывает нижнюю губу, затем отвечает, поправляя ворот белой просторной рубашки:       — Спасибо.       — За что?       — Я никогда не была на благотворительной вечеринке.       — Тебе спасибо, — у него словно груз с плеч падает.       — Я могу пригласить с собой Юру? Его недавно тут девушка бросила, хочет развеяться. Да и деньги у него после продажи машины появились, пусть во что-то путнее вложится.       — В ремонт недавней «игрушки»? Зря ты так с ним, ты была жестока.       — Ты зачем это смастерил? Серёжа, он и так безбашенный, а тут ещё такое… Дай сюда! Он так точно разобьётся на машине!       — Она стоит почти полмиллиона.       — Да? Тогда я наклонюсь и подниму.       — Нечего его действия поощрять, — пресекает она Разумовского, который усмехается, глядя на её нахмурившееся лицо. — Он и так ведёт себя как ребёнок, хотя уже давно должен был понять, что вышел из этого возраста.       — Я не вмешиваюсь, ты же знаешь. Просто говорю то, что вижу. Ты с ним сама разбираешься вполне успешно.       Принципиальность, швыряние сумки с деньгами в лицо и хватание за ухо — методы Мэри, чтобы приструнить Юру, думает Сергей, но вслух не озвучивает. Недавно Мавританский вновь впутался в историю — пришёл в клуб, выпил и возомнил себя рыцарем на белом коне. На волне такого подъёма решил начать читать стриптизёрше лекцию о том, что так жить нельзя, что надо сейчас же всё бросать. Это, в свою очередь, не очень понравилось её начальству.       Дерущихся разняли, но ему по лицу прилетело.       — Во сколько начало?       — В девять. Я заеду за вами на такси. Он же будет у тебя собираться?       — Да, — кивает Мэри. — Будет в лучших традициях — оккупирует зеркало и будет часами думать, какая рубашка на нём лучше сидит. Бытует стереотип, что девушки дольше собираются, но я готова с этим поспорить. Даже доказательства могу предоставить.       Разумовский улыбается.       — Что?       — Юре с тобой повезло, Мэри.       — Что мы всё о Юре, слишком много внимания его персоне. У тебя есть пятнадцать минут?       — Есть.       — Посмотришь на новые картины? Покажу тебе этого легендарного павлина.       Сергей кивает, и Мэри, довольно улыбнувшись, берёт его под руку. Прогулка с ним — заход в тихую гавань, потому что она не может отделаться от ноющего ощущения, что вечером что-то будет. Невозможно, когда весь день проходит спокойно. Что-то да должно произойти.       Слова Мавританской в обоих случаях (и про вечер, и про беспокойство) оказываются пророческими. Юра действительно вертится перед зеркалом несколько часов, но в этот раз он превосходит сам себя — надевает смокинг. Он причёсывается и старательно укладывает рыжик кудри гелем, становясь самим на себя непохожим       — Ты как прилизанный пудель, — хмыкает Мэри, застёгивая на запястье тонкий браслет. Для вечеринки она выбирает бежевое платье с разрезом от бедра на тонких бретелях.       — А у тебя наконец-то грудь появилась, — парирует Юра, зачесывая волосы на висках. — Вот так.       — Мало тебя в клубе приложили, — искренне сообщает ему Мавританская. — И вообще, вечно ты куда-то не туда смотришь.       — Я же старший брат, мне положено волноваться за свою любимую младшую сестрёнку.       — Спасибо, конечно, но у меня теперь есть кому обо мне заботиться.       Юра не успевает ответить — в квартире появляется Сергей. Больше им не до выяснений отношений, нужно торопиться на мероприятие.       Мэри невольно щурится, когда они приезжают на вечеринку: по глазам бьют золотое оформление и разодетые в пух и прах гости, как будто сегодня вечером устраивается модный показ, а не сбор средств.       Разумовский — лакомый кусочек. Он едва успевает движением ладони убрать лезущие в глаза огненные пряди, как его тут же окружают: и знакомые, и журналисты.       Мэри с Юрой оказываются предоставлены сами себе. Они начинают осматриваться, думая, быть может, встретят кого из знакомых, как замечают одного человека.       Высокий и русоволосый парень изгибает губы в улыбке, салютуя им бокалом шампанского и направляясь к ним.       Реакция у брата и сестры на него разная.       — Ты был прав, — заявляет Мэри Юре, ставя перед ним тарелку с салатом.       — В чём именно? Уточняй. Я прав во многих вещах.       — По поводу Гриши. Я для него по-прежнему источник денег и красивое личико, — она кривится, вспоминая, как недавно пересеклись в гримёрке после спектакля, куда она заскочила, чтобы отдать Саше Пушкину цветы. — Ничего больше его во мне не интересует.       — Я надеюсь, его переедет машина.       Пока она прокручивает диалог в голове, Мавританский времени даром не теряет:       — Театрал сраный, — выплёвывает Юра каждое слово.       — Я тоже рад тебя видеть, Юра.       — Я бы тебя, Гриша, век бы хотел не видеть. Кто ещё билеты на ваши постановки покупает?       Гриша не успевает ответить, поскольку Мэри «оттаивает» и включается в беседу:       — Ты вообще как сюда попал?       — А ты изменилась, Мэри. — её обжигает взглядом голубых глаз, но не таких, как у Сергея. — Если Юра и раньше не был таким любезным, то ты меня неприятно удивила. Стала грубее. И… Поправилась.       Раньше влюблённая Мэри на то, как Гриша относится к другим людям и какие позволяет себе комментарии в их адрес, внимания не обращала. Но когда пелена с глаз спала, поняла, что он вовсе не являлся таким хорошим и правдолюбом, каким себя позиционировал.       — А ты у нас кто, Аполлон? — ощетинивается Юра. — Посланный с небес эксперт по красоте? Вы там в своём театре вообще оборзели? Кем себя возомнили?       Мэри думает, что фамилия Гриши — Самохвалов (Юра называет его Самосвалов) — обязывает его так себя вести. Наверняка уже где-то ляпнул, что его лицо — существование Бога.       — Ущемляешься, что образование не получил, а у меня оно имеется? Так кто же тебе мешал после школы поступать?       — У меня не главная цель в жизни получить высшее образование. И без него можно быть счастливым и заниматься тем, что любишь.       — Машинки красить?       — Знал бы ты, сколько они стоят…       — Юра, хочу выпить, — неожиданно произносит Мэри, накрывая ладонь брата своей. — Принеси мне, пожалуйста, шампанское.       — Сходи…       — Я хочу, чтобы ты мне его принёс. Спасибо.       Юра, взглянув на неё, со вздохом подчиняется. Пусть и не очень доволен, но идёт в противоположный конец зала, там, где был стол с напитками.       Мэри смотрит ему вслед. Она выпроваживает его по одной простой причине: не хочет, чтобы у Юры из-за него возникли неприятности. Гриша острый на язык, может легко спровоцировать и стравить людей, и только драки им на благотворительной вечеринке не хватало.       Гриша улыбается.       — Такой покорный. Имеешь ты над мужчинами власть.       — Не обижай моего брата.       — А тебя могу? — игриво улыбается. — Ты всё так же заводишься с пол-оборота?       — Я спровадила Юру не из-за того, что он тебе докучает, — пресекает его Мэри, хмурясь, — а из-за того, чтобы он поменьше находился в твоём обществе.       — Какая ты благородная, Мэри, ну прямо мать Тереза.       Она пропускает его шпильку мимо ушей.       — И как ты всё же сюда попал?       Самохвалов отвечает, на удивление обходясь без издёвки (почти, позволяет себе остроту в самом конце):       — Благотворительный спектакль. Все вырученные деньги от продажи билетов пойдут в фонд «Подари шанс». Вот видишь, театр может быть полезен.       — Это ты не мне говори, а Юре.       — Скажу ему, как вернётся. Если вернётся — он же такой непостоянный.       — Гриша…       — Мы так давно не виделись, Мэри, — меняет тему Гриша, и Мавританская на себя мысленно ругается — отвыкла уже от его манеры общения. — Слышал, ты очаровала Сергея Разумовского. Удивлён, честно говоря, потому что не думал, что ему вообще интересны отношения…       — Почему? Если я для тебя недостаточно хороша, то это не значит, что другие обо мне такого же мнения, — отвечает Мэри, и маска дружелюбия на её лице трескается. Ещё одна его реплика, ещё один выпад — и она будет огрызаться.       — Да нет, для него ты как раз-таки хороша. Он при деньгах, ты — тоже. Никакого недопонимания.       — Думала, ты понял, что заглядывать в чужой кошелёк — некрасиво.       Гриша смеётся, склоняя голову и сканируется её взглядом.       — А какой бы ты была без родительских денег? Без галереи своей бабушки?       — Деньги — это не самое важное в жизни. Сегодня они есть, а завтра их нет.       — Говорит та, что при деньгах.       — А ведь ты не бедствуешь, Гриша. Единственный ребёнок в семье, оба родителя с тобой. Не разведены. Уж тебе они давали и дают всё, что ты хочешь. Выбрал бы университет в Арктике — они бы его тебе оплатили.       — Я…       Он что-то начинает говорить, но Мэри уже не интересно. Лексикон Самохвалова богатством не блещет, как думал о деньгах с первого дня их знакомства, так и продолжает.       В поле зрения попадает брат с бокалом шампанского, который, однако, не спешит на помощь сестре. Мэри провожает Юру, идущего к Сергею, взглядом. Юре без разницы, кто сейчас пытается завладеть вниманием Разумовского, у него дело поважнее. Прорывается — тот его внимательно слушает и забирает бокал.

***

      Когда к ним приближается Сергей, со стороны кажущийся юнцом, стащившим у отца смокинг (но Мэри знает, что скрывается под одеждой; он напоминает поджарого лиса, даже и не скажешь, что программист), Мавританская вздыхает с облегчением.       Наконец-то помощь прибыла.       — Добрый вечер, — к ним подходит Разумовский, протягивает Мэри бокал. — Держи, ты хотела шампанского. А нас, кажется, друг другу не представили.       Мавританская из-за нервов делает большой глоток, пока парни рассматривают друг друга, прицениваясь, кто нанесёт первый удар. Это возвращает её в школьные годы, когда также ходили вокруг Наташи.       Гадость.       — Досадное недоразумение. Григорий Самохвалов, — он протягивает руку, на которую Разумовский даже внимания не обращает: он смотрит в глаза оппоненту.       — Сергей Разумовский, пусть это вы и так знаете.       — Знаю, но всегда приятнее встретиться лично. Тем более, с таким выдающимся человеком.       Мэри дёргает бровью — Гриша не меняется, где надо, стелил комплименты, и она надеется, что Разумовский на это не клюнет.       Не клюёт. Он умнее.       — А теперь, если вы не против, я обещал Мэри показать одну из недавних разработок, — кладёт ладонь ей на талию.       — Развлекайтесь, Григорий, — бросает Сергей, притягивая Мэри ближе к себе. — Шампанское здесь очень вкусное.       — Конечно. Вы тоже развлекайтесь. Только следите, чтобы Мэри скучно не стало — она далека от мира технологий. Вдруг переключится на что-то другое.       «Вдруг найдёт себе нового парня», — читается между строк, кадык у Разумовского дёргается, и Мэри решает, что любой ценой они должны уйти и не дать Грише повода прицепиться       Они идут вперёд, и она думает, что что-то надо сказать, нужно объясниться. Мэри ставит бокал на поднос проходившего мимо официанта, собираясь начать диалог.       — Я…       — Юра сказал, что это твой бывший, — Разумовский смотрит на неё из-под упавших на левый глаз прядей волос. — Ты мне не про него тогда в детдоме рассказывала?       — Про него. Но я не думала, что его здесь увижу…       — Сергей, фотографию!       От назойливых фотографов не отделаться, такова жизнь знаменитого человека. Мавританская решает отойти в сторону, в конце концов, им нужен он — миллиардер и филантроп, а не она, но у него, кажется, свои планы. Разумовский притягивает Мэри к себе, вцепляясь пальцами ей в талию; стоят рядом друг с другом целомудренно, как будто и не пара вовсе, а так, знакомые, которых попросили остановиться для совместного снимка. Она думает, что так даже и лучше — меньше слухов и каких-то домыслов.       Они оба морщатся от ярких вспышек.       — Но и уходить ты не спешила, — негромко сообщает, когда их оставляют в покое.       — Давай, пожалуйста, здесь без сцен.       — Стоило мне оставить свою девушку на десять минут, как она находит своего бывшего и внимательно слушает всё, что он ей говорит.       — Я что, должна устроить скандал на благотворительной вечеринке? Скажи мне, Серёжа. Если надо, я могу. Вернусь и выплесну ему в лицо шампанское только за то, что он посмел со мной заговорить.       — Что ты, не стоит. Лучше поболтай с ним. Будь любезна. Как и он с нами был.       — Он с нами — мной и Юрой — не был любезен, с чего я должна? Только с тобой, да и то, потому что ты — Сергей Разумовский, миллиардер, а Гриша очень падок до чужих денег. Так что это со стороны, возможно, выглядело как приветливое общение, но на самом деле это не так. Он…       Пока Мэри гневно возмущается, он невольно касается её пальцев и ужасается того, насколько они холодные. Ведёт по руке выше, к запястью, и понимает, что она замёрзла.       — Что ты… — удивляется Мэри, когда он отстраняется и принимается расстёгивать пуговицы на пиджаке.       — Ты замёрзла, — констатирует очевидный для него факт.       Накидывает согретый собой и пропитанный парфюмом пиджак ей на плечи, вызывая всеобщее умиление. Она смущается, краснея, но не возражая — так теплее.       И ловит себя на приятном маленьком открытии — невзирая на начавшуюся ссору, он всё равно заботится о ней.       Дальше они общаются друг с другом как обычно; к ним присоединяется Юра, разговор клеится, и, вроде бы, причин для беспокойства нет, но она чувствует, что недосказанность витает в воздухе. Гриша умудряется затронуть те струны души Разумовского, которые Мэри у себя давно вырвала.       Позднее, когда прощаются с Юрой (который заприметил себе одну из девушек, с которой может пофлиртовать и неплохо провести время), она понимает, что была права.       Они садятся в такси, когда Сергея, нервно взъерошившего себе волосы, прорывает:       — Он прав.       Мэри, которой надоела вся эта ситуация (лучше бы Гриша и правда бы поступил в университет в Арктике; глядишь, попался бы в лапы белому медведю), интересуется, прижав ладонь к лицу:       — В чём?       — Вдруг я не смогу дать то, что тебе нужно. Вдруг я тебе наскучу? Мы же… Мы же совершенно разные.       У неё нервно дёргается глаз.       — Ты сейчас издеваешься надо мной? Мы встречаемся полтора года, Серёжа, даже уже больше, и ты думаешь, что за это время мы бы не поняли, что «совершенно разные»? Смысл строить отношения с человеком дальше, если видишь, что вы несовместимы?       — Мэри…       — И ты сам говорил, что когда мы вместе, то никто не круче. Есть только мы. И никто больше. Так что на тебя нашло? Откуда появилась эта неуверенность?       Сергей не отвечает, смотрит в окно, отвернувшись от неё. Мэри осеняет:       — Ты что… Ревнуешь? Да ладно? К этому?       Разумовский молчит, не отвечая на её вопрос. Так они доезжают до офиса «Вместе», пока Мэри пытается понять, как можно было купиться на цирк Гриши. Сергей выбирается из машины и обращается к водителю:       — Отвезите девушку по адресу…       — Ну уж нет, — она настолько возмущена, что вылезает из автомобиля следом, не давая Разумовскому договорить. — Мы теперь обязаны поговорить. И мы поговорим.       — Не о чем тут разговаривать, Мэри.       — Как это? Есть! — восклицает она, придерживая его пиджак на своих плечах и направляясь следом за ним. Они препираются всю дорогу до кабинета, и градус перепалки не снижается.       — Со мной встречались из-за денег. Скажи, ты когда-нибудь очень сильно любил человека, а затем узнавал, что ты всего лишь — красивое приложение? — спрашивает Мэри, кидая его пиджак на диван.       Сергей стоит перед ней, поджав губы и опустив голову. После нескольких секунд выдаёт:       — Нет.       — А я узнавала. От того человека, из-за которого ты сегодня завёлся. И я говорю тебе ещё раз, что он этого не стоит. Он не стоит твоей ревности, твоего сомнения в себе.       — Мэри.       — Ты ведёшь себя как мальчишка. Мальчишка, никого не желающий слушать и стоящий только на своей точке зрения. Отношения…       И тут впервые за вечер прорывает его.       — Откуда мне знать, что подразумевается под отношениями? — взрывается Разумовский. — У меня не было модели отношений. Когда у меня были живы родители, я был ребёнком и не до конца всё понимал. А потом — детский дом. После — университет. Я встречался с девушкой, но не так много; о долгосрочной перспективе я даже не думал, я был увлечён своим проектом. Мои серьёзные и длительные отношения с тобой, Мэри, нравится это тебе или нет, но это то, что есть. Я не могу предложить тебе другого, потому что не знаю, как может быть иначе.       — Я тоже не знаю, представляешь? — Мэри насмешливо фыркает. — Мне было пятнадцать, когда родители развелись, и я до сих пор, вспоминая их отношения до развода, не могу понять, что между ними. Юра тоже не может. Потому что моя мать что в браке была легкомысленной и помешанной на театре, что сейчас. А папа, что тогда терпел все её выходки и делал так, чтобы ей было хорошо, что сейчас. Я не знаю, Серёжа, тоже, что такое отношения. Я лишь знаю, встречаясь с тобой, что можно иначе. Что можно не закатывать театральные истерики, чтобы получить желаемое. Что можно просто любить человека.       Она замолкает, высказавшись. Разумовский тоже молчит, лишь смотрит на неё, и Мэри читает во взгляде, что ему жаль, но он не может её понять.       Очень хочет, но не может.       — Я не думала просто, что ты будешь всерьёз воспринимать Гришу после того, что я тебе о нем рассказала, — тихо произносит Мэри. Вздохнув, открывает сумочку и достаёт телефон, чтобы вызывать такси.       — Я не могу не воспринимать его, Мэри. Ты права — я ревную его к тебе. Когда я смотрел на вас разговаривающих, то…       — Что?       «Мне хотелось перерезать ему горло», — раздаётся голос с ехидством в голове, и этого Сергей пугается.       Зажмуривается на мгновение. Нет, пожалуйста, только не сейчас. Не сейчас, когда я с ней.       — Я…       Договорить не успевает: Мэри подходит к нему, обхватывает ладонями щеки.       «Да надо было! Взять и перерезать горло, было бы очень красиво и кроваво!»       И он не находит ничего лучше, чем впиться в её пухлые губы, чтобы заглушить заливающийся соловьем голос, что надо было «нашинковать Гришу за всё то, что он сказал и сделал».       Разумовский притягивает Мэри ближе к себе за талию, может, делая это грубее, чем обычно, разворачивает и толкает к столу спиной. Злящаяся на него Мавританская из-за Гриши вцепляется ему пальцами в рубашку, тоже с пылом отвечая на поцелуй.       Запрыгивает на стол, сбрасывает быстрым движением лодыжек туфли с ног, что с грохотом падают на пол. Ведёт рукой по столу, чтобы найти точку опоры, второй цепляясь за Сергея.       Приходит в себя лишь тогда, когда оказывается лежащей на столе, а над ней склоняется Разумовский. Бумаги хаотично разбросаны по полу.       И взгляд у него чумной.       И сам он — чума.       — Тут же… Камеры.       — Марго, выключи в кабинете камеры, — хрипло, но уверенно произносит Разумовский, ведя ладонью по обнаженной ноге Мэри (спасибо создателям за вырез от бедра) и закидывая её к себе на талию.       — Что-то ещё?       — Приглуши свет.       — Будет выполнено, Сергей.       — Ты…       Он склоняется ещё ближе, и они почти соприкасаются кончиками носов.       — В следующий раз я тебя с ним не оставлю. Ты — моя, Мэри. Моя.       Она вместо ответа тянется и целует его. Разумовский покрывает тело Мэри поцелуями: шею, скользит губами по плечу.       «Да всем бы от этого было лучше, Юре он тоже не нравится, ну что ты, не будь тряпкой. Не забывай его, Серёжа, проучи, нечего такие намеки отпускать».       Она судорожно вздыхает, изгибаясь в его руках.       «Он же ведь не только твою девушку задел и оскорбил, но и тебя самого — ты же с ней встречаешься. Только представь — тело лежит в луже крови, предсмертная агония…»       Разумовского отрезвляет Мэри. Она крепко вцепляется ему в плечо, когда он сильно прикусывает кожу на шее.       — Прости, не рассчитал, — виновато шепчет он, отстраняясь. Мэри приподнимается на локтях, хватает его за правую руку. Пальцы касаются золотой запонки на одном рукаве рубашки; он подставляет вторую руку.       Золотые запонки сверкают даже в полутьме кабинета.       Ему кажется, что в руках её плавится золото.       Он медленно поднимает голову, пока под её руками пуговицы ловко выпрыгивают из петелек, и смотрит на Мэри.       След на её шее, припухшие губы, стекающая по коже капля крови.       Её платье, кажущееся ему не бежевым, а бордовым.       «Только представь…»       «Нет!»       «Представь же! И не только Гришу, а всех остальных, что тебя обижали! Что тебя использовали! Что тебя…»       Кровь, слишком много крови.       Ему тошно.       Это понемногу опять начинает отрезвлять. Едкий голос заглушается собственной болью — Мэри вонзает ему ногти в спину, когда он берёт её резко и непривычно.       — Прости, я не хотел делать тебе больно, — виновато извиняется, спуская тонкие лямки платья с плеч Мэри. Смотрит на бледную кожу, на пятно на её шее, моргает и понимает, что он один.       Приведя себя после в порядок, он отстраняется, нервно взъерошивает волосы и опускается на корточки, начиная собирать разбросанные листки. Взглядом находит туфли Мэри, дотягивается до них и аккуратно ставит в сторону.       — Ты как? — раздаётся голос Мэри сверху. Поднимает голову — она смотрит встревоженно, одёргивая при этом подол платья (оно снова бежевое).       — Лучше скажи мне, ты как? Я причинил тебе дискомфорт, — выпрямляется и пальцами касается её пострадавшей шеи, а затем перемещается на припухшие от поцелуев губы. — Да и во время…       — Ты понял и остановился, — она заправляет за ухо прядь волос. — Серёж?       Он рвано вздыхает и опускает голову, утыкаясь лицом ей в изгиб шеи и плеча, обвивая руками талию.       Ему тошно от самого себя; от того, что воспользовался ею, чтобы отвлечься от накатывающего хаоса. Стыдно, что пересёк границы и причинил ей боль. Не так он привык обращаться с девушками.       Не так считал нужным поступать.       — Серёжа?.. — тянет она, подождав несколько минут.       — Останешься сегодня на ночь?       — Хотела бы, но завтра с утра встреча с Артёмом Дмитриевичем. У него загруженное расписание, просил приехать к ровно назначенному времени.       Он кивает, продолжая так и стоять. Мэри поднимает руки: одной сжимает ему плечо, а пальцы второй запускает во влажные волосы.       — Мне отвезти тебя? Хотя бы такси вызвать? Раз я выпил.       — Не надо, я Юре напишу. Приедет.       Разумовский наконец приходит в чувство и, отстранившись, кивает. Доходит до дивана и протягивает Мэри свой пиджак.       — Возьми, там похолодало.       Мэри целует его на прощание, и ему становится от себя ещё противнее. Она ведёт себя так, словно ничего не произошло, и это грызёт его ещё сильнее.       Что-то не так (с ним).       Юра приезжает и открывает сестре пассажирскую дверь, дотянувшись до неё. Свет в машине включён, пока Мэри садится, поэтому он видит, в каком она состоянии.       Хихикает.       — Чего хихикаешь?       — Примирение, смотрю, прошло успешно. Порадуете папу с мамой внуком или внучкой?       — Очень смешно.       — Не особо — знала бы мама, как у Разумовского от Гриши башню снесло, она бы натравила его на вас раньше. Отвечаю.       — Юра…       — Смотрю на дорогу, ага, — заявляет он, выруливая на дорогу. Мэри смотрит на проносящиеся мимо огни и думает, говоря вслух:       — Знаешь, игра света — такая забавная вещь. Мне уже во второй раз кажется, что у Серёжи глаза янтарные, а не синие. Так странно.       — Да ты пьяная просто, вот тебе и мерещится.       — Я выпила всего два бокала шампанского.       — И устала. После такого-то…       — Возможно, но мне всё же кажется, что…       — Что?       — Ничего, ты меня всё равно не слушаешь.       Она зевает, кутается в пиджак Разумовского, и они въезжают в тоннель.       По радио играют от «Зверей» — «До скорой встречи», а Мэри никак не может отделаться от ощущения, что сегодня в офисе их было не двое, а трое.