Дожди-пистолеты

«А дети, как известно, не ведают, что творят. Дети даже не осознают, что причиняют кому-то боль. У них нет сострадания. Понимаешь?» — Стивен Кинг.

      Разумовский улыбается, глядя за тем, как Мэри, лежащая рядом, устраивается поудобнее. Она напоминает ему лису, которая сворачивается в норке с комфортом, изящно устраивая свой пышный рыжий хвост. Только вместо хвоста рыжие вьющиеся волосы, а вместо норки — тепло его тела.       Он не отрицает, что его вещи на ней смотрятся в разы лучше. Вспоминает, как недавно она продефилировала перед ним в белой футболке, которую он где-то видел.       — Как тебе? — интересуется она, расставляя руки в сторону и поворачиваясь на 360 градусов, демонстрируя свой наряд из футболки и насыщенных тёмно-синих джинс.       — Это что, моя футболка?       — Ага. Всегда хотелось, знаешь, как пишут во всяких этих журналах, стащить вещь из гардероба парня. Мне кажется, эксперимент удался.       — Мне тоже так кажется, — он усмехается, притягивая её к себе за талию.       В реальности Мэри упирается подбородком ему в грудь и возвращает сползшую с одного плеча серую футболку («Занят, сражаюсь с драконами») на положенное место. Ладонь кладёт Сергею на плечо, комкая ткань его чёрной футболки.       — Выглядишь взволнованной.       — Думаю о том, что вчера тебе Лёня сказал, — признаётся она, поджимая губы. — Он — хороший мальчик, и я не понимаю, как его могут обижать.       Так нельзя, наверное, делать; нельзя корни привязанности крепче в почву пускать и удобрять, но Мэри так привязана к Лёне, так влюблена она в этого кудрявого мальчика с потенциалом изобретателя. Ей кажется, что в каком-то из миров (если есть такие) они точно родственники, и он точно кровь от её крови, плоть от её плоти.       Но сейчас мальчик, которого она периодически забирает на выходные, спит на диване в её гостиной. И если Мавританская может хоть на эти два дня сделать его жизнь счастливее, то она это сделает.       В этот раз его приезд совпадает с тем, что у Мэри остаётся на выходные Разумовский, поэтому Лёня бонусом проведёт время не только с ней, а и с ним, со своим кумиром.       — Дети жестоки. Порой ещё хуже взрослых, потому что они обиженнее, хитрее и беспощаднее, — Сергей зевает и убирает лезущие в глаза волосы ладонью, мысленно отмечая, что пора наведаться в парикмахерскую и подстричься. Ещё немного и будет походить на какого-нибудь принца.       — Тебя обижали?       — Да. И нет. Это сложно. И говори тише, а то Лёню разбудишь.       — Ты расскажешь мне? — осторожно спрашивает Мэри. — Я пойму, если не захочешь говорить.       — Надо закрывать гештальты, — Сергей заправляет ей за ухо прядь волос. — Ставить галочки, как тебе угодно, Мэри. Детдом — часть меня, часть моей жизни. Приличная часть.       — Не хочу, чтобы тебе было больно.       — Я сам хочу об этом тебе рассказать, всё в порядке.       — Хорошо, — Мавританская одёргивает футболку с драконами и упирается подбородком ему в грудь. — Я готова слушать.       Разумовский накручивает прядь её волос, отливающих медью, возвращаясь назад, туда, в то время, когда он был ещё никому неизвестным мальчишкой из детского дома «Радуга».

***

      Сергею семнадцать. Он сидит в комнате, освещаемой лишь светом от экрана старенького компьютера, но ему этого достаточно для занятия любимым делом — программированием. Длинные и изящные пальцы (такие бы для игры на фортепиано) порхают по клавиатуре, стуча по кнопкам. Соседу Разумовского его копошение за письменным столом и печатание никак не мешает — Макс привык к соседству со странным, но талантливым программистом; Максу всё равно, возмутится лишь, если Сергей будет есть что-то без него.       — Да! — восклицает Разумовский, когда у него получается написать скрипт. Оборачивается — Макс как видит пятый сон, так и продолжает дальше видеть.       Он решает поделиться со своей победой с Олегом (он несколько недель корпел над ним, пытаясь понять, как ему разобраться с ошибкой). Серёжа хватает толстовку со стула и, тихо приоткрыв дверь, выглядывает в коридор. Не очень хорошо будет, если застанут после отбоя, поэтому он аккуратно крадётся вдоль стены, направляясь в комнату Волкова.       — Олег, я тут…       — Олега тут нет, Разумовский, — тянет голос, исходящий от кровати в дальнем углу комнаты. — Каждый раз в одно и то же время приходишь, а его нет. Не надоело ждать у моря погоды?       — А где он?       Толик зевает, перекладываясь на другой бок. Снова зевает.       — Да чёрт его знает. Куда-то ходит регулярно по ночам. Может, лунатит? В своей комнате не находил?       Разумовский закатывает глаза. Как это Толику ещё не надоедает высказывать одну и ту же мысль на протяжении стольких лет, что они знают друг друга. Когда-нибудь ему надоест.       — Ты ещё здесь?       — Спокойной ночи, Толик.       — Спокойной ночи, рыжий.       — Смотри, чтобы клопы не покусали, — шепчет себе под нос Сергей, вновь выходя в коридор. Олегу нравилось по ночам безмолвно наблюдать за звёздным небом. Было у них тут одно окно, из которого открывался отличный вид на тёмно-синее полотно. Серёжа не понимает, что такого в этих точках; смотрит как прагматик — звёзды и в Африке звёзды.       Он направляется к лестнице, когда до его слуха доносятся голоса. Как раз с той стороны, где и располагается лестница. Подойдя ближе, вжимается в стену и прислушивается.       — Больше от мамы у меня ничего не осталось. Только платок. За что так они? Знают ведь не один год, что у меня произошло.       Разумовский узнаёт голос Али Кораблёвой. Её на самом деле зовут Алина, но как попала в детский дом из-за пожара, унёсшего жизни её родителей в восемь лет как «Аля», так ею и осталась.       У Али — угловатая фигура, тёмные длинные волосы и карие глаза. А ещё у неё — бледная-бледная кожа, за что её называют «бледной поганкой». Она ничего плохого не делает: никого не обижает, никого не подстрекает, она просто носит платок матери на волосах и за это подвергается нападкам детей. Лет с четырнадцати дети в их детдоме считают, что она его подорвёт. Поэтому и называют «террористкой», «иностранкой».       Сергей осторожно выглядывает из-за угла и смотрит на лестницу, залитую лунным светом. Аля сидит справа, Олег — слева (высокого и поджарого Олега со спадающими на глаза тёмными волосами сложно не узнать даже в полутьме).       — Женя недалёкий. Что ты от него хочешь.       Женя — глава местной «группировки», который избирает себе жертву с периодичностью раз в несколько месяцев и доводит, пока не переключится на кого-то новенького. Цеплялся и к Разумовскому, но Олег быстро и, главное, доходчиво, объяснил, что так лучше не делать.       — Ты не должен был вмешиваться. Тебя и так не особо любят из-за…       Аля замолкает, явно не желая произносить окончание предложения, что про себя делает Сергей, беззвучно шевеля губами.       Олега тоже не устраивает недосказанность.       — Кого? Договаривай.       — Из-за Разумовского. Про вас слухи ходят и…       Волков закатывает глаза. Почему-то про дружбу одних мальчиков ничего такого не говорят, зато про него и Разумовского, кажется, историй лет на десять насочиняли, хватит на другое поколение детдомовских.       — Людям не о чем говорить. Вот и страдают всякой ерундой. Аля, я не пожалел, что вступился за тебя. Сколько молчать можно.       Она кивает, натягивая на ладони рукава толстовки.       — Спасибо.       — Да хватит говорить мне «спасибо», — Олег напоследок сжимает её плечо и поднимается на ноги. — Тебя ещё доставать будет ближайшие несколько месяцев. Мозоль на языке от «спасибо» будет.       Скрипит пол под шагами Волкова, и Разумовский отшатывается, попадая в темноту. Олег не идёт туда, где стоит он; направляется в противоположную сторону.       Дождавшись, когда друг уйдут, Сергей вновь выглядывает на лестницу и видит, как Аля сидит, опустив голову. Делает шаг вперёд и чувствует под кроссовком что-то. Наклоняется и поднимает платок.       — Аля! — окликает девушку Разумовский. Она испуганно дёргается, оборачивается и смотрит так, словно он стоит с дробовиком в руках.       — Ох, это ты, — она заметно успокаивается. — Что-то хотел?       — Ты забыла платок, — протягивает дорогую её сердцу вещь, которая до этого валялась на полу неподалёку. — Валялся на полу.       — Я даже и не заметила. Спасибо, Серёжа.       — Не за что. Иди спать.       — Я… — она чувствует себя неудобно и смущённо. — Ты давно тут стоял?       — Я только подошёл, — врёт он.       Аля кивает (Олег бы на такое не купился).       — Ладно, пойду я, а то если нас вместе застанут…       Сжимая платок, она оказывается на ногах и довольно неуклюже протискивается мимо него. Аля пахнет порошком и цветами, у неё пронзительный взгляд и волчья преданность (стоило Олегу один раз за неё вступиться, как она была готова для него теперь делать всё).       Сергей не дурак и ему знакомы чувства, пусть у него одна влюблённость — программирование. В Олега не влюбиться нельзя: высокий, наблюдательный, красивый и, самое главное, парень с мозгами. Так что неудивительно, что после того, как он становится рыцарем на белом коне, спасающим принцессу от дракона, Аля начинает что-то к нему испытывать. Не всегда, конечно, дело в таких ситуациях заканчивается влюблённостью, но иногда из благодарности может развиться другое, более глубокое и деликатное чувство.       Испытывает к ней что-то сам Олег, Разумовский не знает — его друг более скрытен и хорош в контроле эмоций. Но Сергею хочется, чтобы он был счастлив, и если ему нравится Алина, то вмешиваться и, упаси бог, ревновать он не будет — хорошо Волкову, хорошо и ему.

***

      — В обычных школах, наверное, иначе, — подытоживает свой рассказ Разумовский. — Обычные ребята и родители. Наверное, нет такой озлобленности и жестокости.       Мэри неопределённо пожимает плечами.       — Поясни.       — В нашем классе было спокойно. Относительно. Параллели, насколько я знаю, не так повезло.       — Почему относительно?       — Порой мне казалось, что мы находились в фильме, — поясняет она. — Есть хорошие герои, есть злодеи. И злодеи периодически получали по заслугам.       — Наташа и остальные…       — Хорошие герои. У нас была и есть Света Рыбина. Она всегда совала нос не в своё дело и старательно сталкивала лбами. Так про Наташу говорила, что та увела Сашу у своей подружки, а Саша, вроде бы, на козла не похож, чтобы его уводили. Про Риту слухи распускала, что у неё нетрадиционная ориентация.       — Про тебя что-то говорила?       — Да. Я у неё считалась зажравшейся богачкой, которая смотрела на всех свысока. А я не свысока смотрела, у меня просто не особо было друзей, вот я и была сама по себе. И не стремилась, если честно, с кем-то дружить. Но… Это же Светик.       — Дети жестоки, — повторяет Разумовский, обхватывая её лицо ладонями. — Мэри.       — Да?       — Посмотреть бы на тебя в школьные годы, — он улыбается, лукаво глядя на неё. — Есть фотографии?       — А у тебя?       — Есть. На телефоне. Покажешь свои?       Мэри страдальчески стонет, но поднимается на ноги и, одёрнув футболку, достаёт из шкафа альбом с тёмно-красной обложкой, а Сергей взамен протягивает ей телефон. Мавританская, сев в изножье кровати, смотрит фотографии Сергея, пока он пролистывает её альбом.       — Какой ты милый на выпускных фотках. А Олег такой серьёзный. Сразу видно — с ним шутки плохи.       — А ты прямо как роковая графиня, — усмехается Разумовский, глядя на Мэри на снимке в коротком изумрудном платье с воротником под горло и с длинными руками. — У тебя даже причёска соответствующая.       — Мама меня собирала. Таня, например, нормально вышла — вот у неё уж действительно образ на выпускной. Нежное платье и красивый букет.       — Как прошёл твой выпускной?       — Я стояла под деревом и наблюдала за танцующими Сашей и Наташей. И, знаешь, было так хорошо. Впервые за долгое время чувствовала себя так спокойно. А твой как прошёл?       — Стащили с Олегом две бутылки шампанского и ушли втроём (ещё Аля была) гулять по лесу — мы отмечали на турбазе. Там ещё класс был, но из обычной школы. И они сказали, глядя на нас: «Сироткам тоже перепала часть нормальной жизни», — передразнивает он. — Хотя, знаешь, мы одеты нормально были. Костюмы, платья. Не брендовая одежда, конечно, но всё было чистым и отглаженным.       Мэри хочет ещё что-то спросить, как в комнате появляется Лёня. Он протирает очки низом футболки и надевает их.       — Ты уже проснулся? — Мавританская поворачивается, переключая своё внимание на мальчика.       — Давно ещё. Лежал и ждал, когда вы появитесь в гостиной.       Мэри, улыбнувшись, поднимается с кровати и треплет Лёню по волосам, а затем обнимает. Обычно льнущий к ней Лёня в этот раз не очень доволен лаской.       — Ну что ты делаешь? — возмущается он, смущаясь. — Телячьи нежности для девочек! А я уже не маленький мальчик!       — Не маленький, но ещё мальчик, — услужливо напоминает ему Мэри. — Да ладно тебе, Лёня, любовь не только окрыляет, но и лечит. И нежность никогда не была признаком проявления слабости.       — Ты с Сергеем так же обращаешься?       — Да, — поддерживает Мэри Разумовский, усмехаясь. — Он меня тоже целует и обнимает, Лёня.       — Фу!       Мэри прищуривается и принимается целовать Лёню. Он пищит и бросается на кровать к Разумовскому, ища защиты.       Мэри кричит, смеясь:       — Лови его!       — Прости, Лёня, — извиняется перед ним Сергей, и начинает щекотать мальчика. Запрыгнув на кровать, к нему присоединяется Мэри; Лёня заливисто смеётся.       — Ну хватит-хватит! — он перекатывается поближе к Мэри, хватаясь за неё, как утопающий за спасательный круг. — Больше не буду такое говорить!       — Не говори, а то ты разбиваешь мне сердце, отталкивая меня, — театрально произносит она, прикладывая ладонь ко лбу и прикрывая глаза. — Слышишь, сердце разбилось, как стеклянная ваза.       То, как они щекотали Лёню; то, как он прижался к Мэри и то, как она относится к нему, возвращают Сергея в прошлое, будто кто-то взял и, подобрав ключик, открыл сундук, только вместо одежды — воспоминания.       …Для него нет женщины красивее на свете, что сидит на диване и смеётся, слушая историю рыжеволосого мужчины.       …блестящие зелёные глаза и усыпанное веснушками лицо; рассказы о художниках и желание обзавестись копией «Рождения Венеры», о которой маленький Серёжа слышит, но не понимает, кто такая Венера и зачем рождение, но зато понимает отец и обещает, что когда-нибудь она займёт у них почетное в доме место.       …а руки у неё мягкие и пахнут любимым кремом: с вишней. Она опускается на корточки перед сыном и тепло ему улыбается, поднимая руку и нежно касаясь щеки.       — Моё сокровище, — шепчет и заговорщически подмигивает сыну. — Мой самый чудесный, добрый и искренний мальчик.       В реальность возвращает Мэри, которая дотягивается до него и, забравшись ему под футболку руками, начинает щекотать. Но Разумовский не теряется — хватает её за талию одной рукой и толкает, опрокидывая на спину. Она смеётся, поднимая руку и убирая попавшие в рот и в глаза волосы. Растягивает губы в улыбке, когда он нависает над ней. Лёня картинно отворачивается, ожидая, что «противные взрослые» сейчас начнут целоваться.       — Грише не нравилась щель между моими передними зубами. Да и сами зубы он считал крупными. И… Ему много чего во мне, на самом деле, не нравилось.       Мэри стоит перед зеркалом, застёгивая рубашку.       — Не вздумай меня щекотать, у меня здоровье слабое, — предупреждает она, готовая выставить руки вперёд.       — Ты первая начала.       — Я первая и сдамся.       Она очаровательна в своей естественности и притягательности, и Разумовский клянётся, что голову открутит тому, кто её обидит.