Дожди-пистолеты

«Все матери немножко помешанные», — Джером Дэвид Сэлинджер.

      Мэри думает, что в последнее время в её квартире находится слишком много людей. С учётом того, что она живёт одна (Сергей появляется с периодичностью), это начинает напрягать.       Как бы она не любила тех, кто к ней наведывается.       Мэри ставит рядом с Серёжей тарелочку с нарезанным хлебом, когда раздаётся звук открываемой двери.       Показывается знакомая рыжая шевелюра.       — О, вы уже проснулись! И даже не в постели! — весело произносит Юра, ставя на пол пакет с продуктами. — А то я же вас знаю — молодые, энергичные, страстные! Только одно на…       Разумовский не успевает как-либо среагировать: пальцы Мэри цепко ухватывают Юрия за ухо.       — Ты когда в следующий раз вляпаешься в аферу, вспомни, кто тебе помогает её решать, — медовым голосом произносит она, и Сергею становится неспокойно, пусть слова и относятся не к нему. — Да загнулся бы ты без меня давно, Юрка.       — Да ладно, я же шучу.       — Очень не смешные шутки. Бери тарелку и накладывай поесть.       — А ты чего такая нервная? — интересуется Юра. — Беременная?       — Об этом я знал бы раньше тебя, — позволяет себе Сергей отпустить комментарий, делает глоток сока и переводит взгляд с брата на сестру.       — Спасибо, но я и моё тело всё ещё здесь, — Мэри старается поставить свой бокал не с грохотом на стол. Юра потирает покрасневшее ухо и садится на стул напротив Разумовского, протягивая тому руку.       — Ну тогда в чём причина твоей нервозности?       — Вечером на ужин должны прийти Таня и Валя. Я не знаю, в каком состоянии находилась, раз позволила себе, во-первых, согласиться на ужин, и, во-вторых, пригласить их к себе, — признаётся Мэри, садясь на последний свободный стул и пододвигая к себе тарелку с супом.       — Валя же вроде нормальный. По рассказам Наташи и твоим, — Юрий активно работает ложкой, стуча по дну тарелки.       — Нормальный, но это не скрашивает сюрпризы, которые может выкинуть Таня. Не забывай, она всё же не моя лучшая подруга, я не могу всего предугадать.       — Травани её, если что, — предлагает Мавританский. — У папы, быть может, есть что-то дома из ядов, он же врач. Хочешь, привезу?       — Думаю, мы справимся, — вмешивается Разумовский, касаясь пальцами плечами Мэри и несильно сжимая его. Он чуть не давится супом от такого простого предложения Юры, казалось бы, уже за месяцы общения с ним должен привыкнуть к тому, что Юрий Мавританский — что-то выбивающее из обыденности; что-то диаметрально противоположное Мэри, нежной и эмпатичной Мэри.       Он, пообедав, не собирается покидать квартиру сестры, решив скоротать время у неё.       — У нас сегодня гонка, буду там механиком, — посвящает Юра Сергея, пока Мэри убирает со стола. Захотевшего ей помочь Разумовского она останавливает взмахом руки — сама справится, три тарелки и три бокала она уж сама помоет. — Пит-лейн [1] сегодня наш с Роксаной, она мне помогать будет.       — Только не гоняй Роксану так сильно, ей ещё ехать завтра и картину забирать, — раздаётся голос Мэри из кухни. Мавританский закатывает глаза, склоняется к уху Разумовского и интересуется:       — Она всегда… Обламывает весь кайф?       — Не всегда.       — О, значит, только мне так везёт.       — Ты меня понял?       — Понял! — кричит уже сестре. — Удачи, ребята. Звоните, если что, помогу тело вывезти. Даже ради такого гонки свои брошу.       Юра уходит, и Сергей возвращается к работе: открывает ноутбук и вновь принимается за «Вместе». У Мэри на этом дела не заканчиваются — она пропадает на кухне, готовя еду уже для ужина.       Ему нравится хозяйственность Мэри. Не то, чтобы он любил её меньше, если бы она не умела готовить или у неё был бы дома беспорядок, просто ему нравится, что она организована.       Освободившись, она переодевается в короткий тёмно-бордовый топ, подвязанный снизу, с короткими руками и белую юбку на пуговицах спереди. Пуговицы застёгивает не все — останавливается на середине. Поясняет свой выбор, представая перед Разумовским:       — Преступление прятать такие ноги, как говорит Юра.       — Юра совершенно прав. Одевайся так почаще.       — Как? — спрашивает, подходя к дивану. Сергей откладывает ноутбук в сторону и кладёт ладони ей на бёдра, заставляя шагнуть вперёд. Она, уперевшись коленом о диван между его разведённых ног, медленно наклоняется, упираясь ладонями ему в плечи.       — Платья с разрезами, — припоминает он её выходы. — Ты хороша в любой одежде, но тут…       — Приму к сведению, — улыбается, не разрывая зрительного контакта. Целует Сергея в щеку, оставляя след вишнёвого блеска, и выпрямляется, отходя, поскольку раздаётся звонок в дверь — гости пришли.       Таня в брючном костюме цвета фуксии выглядит так, словно пришла фотографироваться на обложку журнала, а не на ужин с бывшей одноклассницей. Валя одет поскромнее — джинсы и футболка. Он энергично пожимает Сергею руку и тепло улыбается Мэри.       Пока девушки накрывают на стол и решают, что им сегодня пить, Разумовский узнаёт о Вале чуть больше, помимо того, что он играет в группе вместе с Сашей и Пашей.       Он такой энергичный, но энергия у него приятная, не надоедливая. Выясняется, что он — врач.       — Врач?       — Дерматолог, — поясняет Валя, улыбаясь. — Фамилия обязывает, как шутит Паша, делать всех красивыми.       — А Паша у вас ещё тот массовик-затейник, — усмехается Разумовский, прислушиваясь к голосам Мэри и Тани — спорят, какое вино открыть. — Княжна Мэри, Павлинов, раз от «павлина», значит, красивый и все такими должны быть.       — У него невероятная логика, что позволяет взглянуть на мир под другим углом.       У Сергея нервно дёргается бровь: такого оправдания человека он ещё в своей жизни не слышал. К столу возвращаются девушки: они останавливаются на белом сухом вине.       — Голова болеть не будет, — заявляет Таня, опускаясь на стул. Мэри протягивает Сергею бутылку и штопор. Раздаётся характерный хлопок вылетающей из горлышка пробки, и вино разливается по бокалам.       — Очень вкусно, Мэри, — хвалит Мэри Валя, пододвигая к себе бокал. — Поделишься рецептом?       — Конечно, — она кивает. — Это одно из маминых любимых блюд. Надеюсь, у меня получилось его достойно приготовить, потому что я забыла, солила я или нет.       — Очень даже достойно!       — Спасибо.       Таня в этот раз ведёт себя очень даже адекватно (Разумовский наслышан от Юры, какая она; Мавританский ему как-то вкратце обрисовал ситуацию, произошедшую из-за желания Тани засунуть свой нос в чужую личную жизнь).       — Да. Закрой. Ты. Свой. Поганый. Рот! — чеканит Юра каждое слово, а затем, схватив со стола кружку, швыряет её в стену.       — Юра… — пытается урезонить его Роксана.       — Ещё одно слово, Таня, и следующая кружка полетит прямиком в твою крашеную голову!       Юра добавляет, что очень в тот раз хотел её приложить, руки так и чесались, но его так воспитали, что девушек не бьют.       Мэри, рассказывая ему, кто такая Татьяна Павлинова, более мягка в выражениях, хотя по её лицу были видно, что даётся ей это ох как непросто.       После ужина они перемешаются на диван в гостиной. Всё идёт нормально, пока Таня, не сделав глоток вина, заявляет:       — Я опросила всех своих знакомых, есть ли у них то, что они никак забыть не могут. Остались у меня вы, — бокалом указывает на сидящих на полу Мэри и Сергея.       — Нужно ситуацию вспомнить?       — Да. Я начну. У меня была страсть — краситься. И как-то съехали мои оценки по учебе. Мама пригрозила, что избавится от всех моих палеток. Прихожу со школы — а их нет. И тут я такую истерику закатила, словно для меня весь мир рухнул. Она перепугалась и вернула мне всю косметику, но вот это её испуганное выражение лица. Я впервые видела свою мать, которая у меня кремень — Мэри и Валя не дадут соврать — такой растерянной.       Ситуация на ум Сергею приходит сразу же. Заправив за ухо прядь волос, он рассказывает:       — Я нарисовал «Венеру» Боттичелли. А учительница раскричалась, что «десять лет, а он уже голых баб рисует». Я пытался доказать, что видел картину в галерее, но меня никто не слушал. Ребята ещё долго потом смеялись, припоминая мне этот случай.       — А что ты до сих пор забыть не можешь, Мэри? — интересуется Таня. Мэри отвечает не сразу, склоняет голову, говоря:       — То, как сказала папе, что понимаю, почему от него мама ушла. Как он смотрел на меня тогда в тот момент… И пусть я тогда была импульсивным подростком, пусть мы всё уладили, но я до сих пор не могу забыть, что между нами такой эпизод был.       Мэри замолкает, склоняя голову и болтая вино в бокале. Эту историю от неё Сергей уже слышал; успокаивал её, когда она, рассказав, расплакалась.       — А ты, Валя? — интересуется Разумовский.       — Мы пытались выкрасть ответы на вопросы теста по литературе, я и Рита, и нас заметили. И мы не придумали ничего лучше, чем сделать вид, что мы пришли сюда на свидание. Слава богу, что это слишком быстро забылось, потому что вскоре Паша неудачно выполнил лабораторную работу по химии, и все переключились на него.       Больше после этого Таню на социальные опросы не тянет, поэтому остаток вечера проходит спокойно. Втроём они рассказывают Сергею школьные истории, вспоминая всякие забавные и весёлые истории. Таня всё ещё кажется ему нормальной, не вызывающей скрежет зубов и желание ударить в лицо.       Уходят гости часов в одиннадцать. Мэри, зевнув и забрав волосы в небрежный пучок, начинает убирать со стола. Разумовский, закатав рукава тёмно-фиолетовой рубашки, спешит ей на помощь. Мэри не возражает, когда он сносит тарелки в раковину; подаёт голос лишь тогда, когда он принимается их мыть, говоря, что сделает это один.       — Я могу и сама, — негромко произносит, намывая бокал.       — Ты готовила всё это, — упрямо повторяет он, несильно толкая её в сторону бедром. — Посуда с меня.       — Вот это картина: миллиардер посуду моет.       — В детдоме некому было за меня это делать.       — Спасибо.       — За что?       — Тебе некомфортно с новыми людьми, я же знаю. Но…       — Они — приятные ребята, — перебивает ее Сергей. — Даже Таня.       — Ты ещё пока с ней не так близко контактировал. Тогда-то и начиняется вся катастрофа.       — Но Валя же с ней как-то уживается. Они же вместе ещё со школы.       — Любовь, вероятно, — пожимает плечами Мэри. — Я пока ещё всё равно на стороне людей, желающих запустить ей чем-нибудь тяжёлым в голову. Спроси у…       Раздается звук открывания двери, что прерывает монолог Мавританской. Она хватается за полотенце, чтобы вытереть руки.       Из коридора доносится голос Юры:       — Этого хватит за причинённый моральный ущерб?       Роксана кивает, жадно вгрызаясь в шаверму.       — Ты прощён.       Юра расцветает.       — Что у вас случилось? — Мэри показывается в коридоре, приподнимая бровь. Вот кого кого, а брата со своей помощницей у себя на пороге в такое время она не ожидает увидеть.       — Да один хрен ляпнул, что женщины ничего не понимают в машинах. Сыпал, короче, всяческими тупыми фразами, пытался задеть.       — Но мне понравилось мероприятие, — громче говорит Роксана. — Мэри, я забыла забрать папку, ты мне про неё упоминала. Она у тебя тут?       — Да. Сейчас принесу, — кивает Мэри и, развернувшись, направляется в гостиную, где в последний раз и видела папку.       — Мы же ведь только за папкой и заехали, не будем вас стеснять, — Юра подмигивает Серёже.       — Тебя стало слишком много в моей жизни, сбавь обороты, — заявляет ему Мэри, возвращаясь с драгоценной ношей, и протягивает Роксане папку.       Попрощавшись, пара уходит.       — Не квартира, а проходной двор, — ворчит Мавританская, закрывая за братом дверь. — Юра настолько шумный, что собой может заменить человек пять.       Она шумно вздыхает, подходя к стоящему на пороге на линии между света коридора и полутьмы гостиной, Разумовскому. Он улыбается и притягивает её к себе, обвивая руками за талию. Мэри утыкается носом ему в грудь, вдыхая запах любимого парфюма.       — Вечер был чудесный, если тебя это утешит, — шепчет Сергей. — Ты — молодец, Мэри.       — Спасибо, Серёж.       Он зарывается носом в пышную рыжую копну волос и прикрывает глаза. Она обнимает его, сцепляя руки в замок на спине Разумовского.       Они стоят покачиваясь.       Мэри — его тихая гавань.       И если он может быть её, то ему это только в радость.

***

      — Наконец-то ты где-то пригодился, подкинул им идею для совместного времяпрепровождения.       — Опять кусаешься, — тянет Александр, смотря на Дарью. Они сидят рядом, плечом к плечу, на трибуне, пока внизу блестит металл и размахивают шлагами.       Она хмыкает, устраиваясь поудобнее на скамье:       — Я не выспалась. Вчера допоздна репетировали, потому что Фёдору всё не нравилось, как у нас одна сцена шла. Под конец чуть не прибила его.       Александр Глебович рассматривает свою бывшую жену: густые и рыжие волосы без намёка на седину, голубые джинсы и просторная белая рубашка.       — А я уж думал, что ты опять с очередного клуба.       — Ты же меня знаешь, я с этим завязала. Теперь завязала.       — Стыдно стало, что дочь по клубам не ходит, а ты — да?       — Ты что, меня кусаешь?       — Нет, я знаю, что ты больше не по развлечениям, — он кашляет и меняет тему:       — Не думал, что Мэри действительно нравится фехтование.       — Только не говори, что это не для девочек, она же ходила с тобой на тренировки, когда у тебя одно время был период тяги к спорту.       — Ходила, верно.       — Ты возобновил занятия, и она подтянулась. Настоящая папина дочка, — усмехается Дарья, захлопывая книгу и убирая её в сумку. «Тихий американец», — успевает прочесть мужчина на обложке, прежде чем произведение скрывается в недрах чёрной кожаной сумки прямоугольной формы.       — Я никогда не настраивал её против тебя, Даш.       — Я знаю. А хотя мог бы. Я давала тебе очень много поводов.       — Я бы никогда так не поступил, — тихо произносит Мавританский. Дарья касается его плеча, вновь повторяя:       — Я знаю.       — На твоём отце все хорошие мужчины и закончились, на столе остались одни объедки, — говорит, быстро нарезая огурцы для салата. — Саша никогда... Никогда не давил на меня или в чём-то ущемлял. Даже сейчас — он до сих пор помогает мне, если нужно. Пусть мы и грызёмся из-за моих выборов.       Они совершенно не вписываются в стандарт «разведённой пары». Криков не было, скандалов из-за раздела имущества и делёжки детей — ничего. Даже друг другу не перемывали косточки.       И, самое главное — о причине развода по всем углам не трубили.       За это, видимо, их и считают странными.       Дарья кашляет в подставленную ко рту ладонью и интересуется:       — Что они уже, месяц ходят оба?       — Да, — Александр рад смене темы. Разговоры о их замужестве каждый раз удручали его, хоть он и пытался делать вид, что всё в порядке. Нет, не в порядке. Тогда, когда они приняли решение развестись, было разбито не одно сердце. И он не знает, все ли на данный момент были склеены.       — Вот это рвение, а. Что у одной, что у второго.       Дарья прищуривается и переводит взгляд зелёных глаз на тренирующихся Мэри и Сергея.       — И не говори.       — Она больше не твоя папина дочка, Саш, — хмыкает, склоняя голову. — Мэри выросла. Дай бог, вскоре они поженятся, я всё же надеюсь, что Серёжа сделает ей предложение и она согласится. Тогда у неё будет своя семья. Дети… Эх.       — Не торопи события.       — Да какое тут. Она вон тоже не торопится. Смотри, как фехтует.       Мэри не агрессивна, двигается пластично (Дарья гордится, что танцы в жизни дочери всё же были) и не ставит своей целью заколотит противника. Сергей ей вторит — он аккуратнее, помня, с кем тренируется — не просто с девушкой, а с любимой девушкой.       — Я удивлён, что ты вообще согласилась сюда приехать, — признаётся Александр Глебович, вырывая Дарью из размышлений.       — Мне было скучно. Да и с Мэри я давно не виделась, если говорить серьёзно. У неё теперь две константы ы жизни — галерея и Серёжа.       — Из неё получится хорошая владелица, когда мама решит отойти от дел.       — Слишком хорошая — она поселится на работе. Прямо как ты.       — Даша, — вздыхает Александр, — горбатого могила исправит.       Она всегда такая — бьёт точно в цель, наотмашь, чтобы после звенело в голове (но Мавританский всё равно её любит; она может пройтись по нему, как по коврику, а он ей и слова не скажет). Если дать Дарье оружие в руки, то мелочиться или сомневаться не будет, выстрелит, нанесёт удар.       В отличие от Мэри.       От Мэри, которая поворачивается спиной к Разумовскому, снимая маску и дотягиваясь до стоящей на полу бутылки с водой.       В спину бьют трусы, но он себя таковым не считает.       Сергей несильно укалывает её в поясницу. Она вздрагивает, и он подходит вплотную, касаясь бедра, обтянутого белой тканью костюма, ладонью, а пальцами второй руки стягивая с себя маску.       — Следи за спиной.       Мэри поворачивает голову в сторону. Взмокшие рыжие волосы липнул ко лбу и вискам.       — Но ты же не станешь атаковать меня.       — Я не стану, но может кто-то другой. И вряд ли он будет настроен доброжелательно.       — Я справлюсь.       — А если нет?       — Ты меня защитишь. Ведь так?       — Конечно, но мне бы не хотелось, чтобы ты подставлялась.       Он отпускает Мэри, отходя и направляясь к своей бутылке с водой. Мавританская полуоборачивается, глядя на склонившегося Сергея.       Теперь уже ей представляется идеальная возможность, сделав выпад, уколоть. Уколоть пусть и в отместку, в виде поучительного урока, но у неё нет ни малейшего желания это делать.       Ей кажется это нечестным — атаковать во спины. Ты должен быть лицом к лицу со своим противником, видеть глаза и ловить взгляд, а не нападать, когда тот находится в уязвимом положении. Это уже неравный бой, это уже трусливый бой.       Раз человек подставляет тебе спину, значит, доверяет, и она не имеет права применять оружие, пусть даже и в шутливой форме.       Александр переводит взгляд с Дарьи на Мэри.       Плоть от плоти, кровь от крови, цвет волос и глаз одинаковый, а такие разные.       Мэри кладёт шпагу на пол.       Дарья свою поднимает.