Дожди-пистолеты

      — Кюретка представляет из себя инструмент, похожий на ложечку с длиной ручкой, один край которой заточен. Острым краем производится выскабливание. Вам понятно, Мария Александровна? Продолжаю?       Голос врача, какого-то там заслуженного специалиста, звучит обыденно и монотонно, словно он рассказывает не об операции, а о том, как испечь хлеб. Мэри кивает, слушая врача. Она никогда не думала, что будет сидеть в кабинете с предполагаемым диагнозом эндометриоз, но всё в жизни случается в первый раз.       — Вполне. Продолжайте, — говорит она, комкая пальцами подол бежевого свитера. Вспоминается шутка, в которой говорится, что на зубы с такими ценами нужно откладывать деньги, когда ты ещё у матери в утробе. Мэри согласна — здоровьем нужно заниматься, не нужно дожидаться, когда боль будет нестерпимой.       В её случае тоже нужно было обратиться раньше, а не откладывать и ждать. Ждать чего? Теперь, когда в её жизни были крепкие и стабильные отношения, стали мелькать мысли о том, что рано или поздно, но встанет вопрос создания семьи. С Гришей таких мыслей не возникало, но и неудивительно — от такого ещё и детей рожать?       Но с Разумовским история была другой. Мэри с её семьёй и непростыми отношениями у родителей не думала, что у неё настанет тот этап жизни, когда она будет допускать мысль о том, чтобы родить ребёнка. Но, видимо, правду говорят — когда появляется тот самый человек, то всё становится возможным.       Врач много чего говорит, вручает ей гору бумажек, ждёт на следующую консультацию, а Мэри на ватных ногах покидает его кабинет, чтобы дойти до регистратуры.       — Ты через такое в одиночку проходить собралась?       В коридоре, когда она оплачивает консультацию врача, её кто-то трогает за плечо и разворачивает к себе. Тётя Элеонора.       — Я…       — Медсестра у меня тут подруга, позвонила и фамилию назвала. Я сначала не поняла, подумала, что Ланочка загремела, — шутит она, но выражение её глаз слишком уж серьёзное для шутки, — а потом твоё имя услышала. Какое выскабливание полости матки? Лапароскопия!       — Тётя Элеонора…       — Мэри, ну она — золотой стандарт! Твой врач — живодёр! Ну уж нет, я тебя тут не оставлю.       Вишневская сама оплачивает консультацию Мэри, невзирая на все её возражения, забирает у неё куртку из гардеробной и, приобняв, ведёт к выходу. Всё, на что хватает Мэри, так это попросить пересохшими губами:       — Семье не говорите.       — Не меняешься. Не скажу. Идём. Да что глаза на мокром месте? Справишься!       Неподалёку от больницы есть кафешка, куда они и направляются. И тут Элеонора делает заказ, ставя перед Мэри чашку с рафом, сама садится, держа в руке кружку с американо.       — Твой парень знает? — деловито осведомляется она.       Мэри обхватывает чашку ладонями и качает головой.       — Нет, я никому не говорила.       — Боишься, что бросит?       — Нет. Не боюсь. Просто это моя проблема, и мне с ней разбираться.       — Это пока так. А когда вы захотите детей, то это будет уже общей проблемой, Мэри. Я не настаиваю, но, думаю, что он должен знать.       Мэри вздыхает, почёсывая кончик носа, — было бы всё так просто.       — У нас и так в последнее время не совсем всё легко. У нас с бабушкой выставки, конференции, у него — работа над «Вместе». И тут я ещё буду с этим… Нет, он не должен знать. Не хочу грузить его ещё больше. Расскажу, да, но когда станет легче.       — Легче может не стать, — говорит Элеонора, и её слова звучат пророчески.       Мэри отказывается об этом думать. Они вместе, они любят друг друга. История её родителей доказывает, что любовь бывает сильна и пять, и десять, и пятнадцать лет, столько, сколько нужно. И раз уж её Дарья и Александр справились, то и им всё будет по плечу. Вера Мэри в свои отношения с Сергеем непоколебима, поэтому слова Элеоноры она не воспринимает всерьёз (или не хочет воспринимать).       Они со всем справятся.       Даже тогда, когда она несколько недель спустя сидит в кафе с Ритой и Наташей, ей звонит Разумовский.       — Мэри, пожалуйста, приезжай… — между всхлипами произносит он. Мэри становится плевать на кофе и десерт, она торопливо срывается с места и едет в офис, ещё не подозревая, что сегодняшний день станет началом конца.

***

      Этого, блядь, просто быть не может. Что угодно, только не это.       Разумовский сидит на полу перед экраном. Он вцепляется себе в волосы и раскачивается из стороны в сторону, повторяя беззвучно «Этого не может быть». Это какая-то дурацкая шутка, какая-то дурацкая ошибка, кто-то ошибся и не…       Он стремительно поворачивает голову вправо, смотрит в противоположных угол комнаты — туда зашвырнул пришедшие ему на имя Олега документы, в которых было написано, что…       — Нет, пожалуйста, только не это…       Они всегда, с тех пор, как познакомились, были вместе. Через многое прошли вместе: и отбивались (по большей части, отбивался Сергей) от задир в детском доме, отбивали вдвоём Алю и учили её отбиваться, сидели вместе над домашними заданиями, где Серёжа страдал, когда нужно было писать сочинения; мечтали вместе, что много чего добьются и утрут нос своим ообидчикам. Всё, через что они прошли, складывалось из мелочей, скрупулёзно и годами, чтобы сейчас, с появлением этой чёртовой бумажки, всё потерять.       Сергей чувствует себя человеком, попавшим в аварию: такое ощущение, что придётся учиться заново ходить, говорить и двигаться. Даже не так, не придётся — он будет учиться.       Потому что теперь всё померкло.       Слышится звук открываемой двор и приветливый голос Марго. В следующее мгновение кто-то позади него опускается на колени и обнимает со спины, прижимаясь щекой к щеке. Нос щекочет запах вишни, тёплые женские руки обвивают шею, в поле зрения попадают тонкие кольца на пальцах.       Мэри.       Разумовский плачет.       — Я с тобой.       — Олег… Олег умер, — судорожно выдыхает он. — Служба чёртова…       Мэри морщится, когда он со всей силы сжимает её пальцы. Пусть, думает, если ему станет хоть чуточку легче, она стерпит. Стерпит, сделает всё, чтобы забрать его боль.       Разумовский всхлипывает, тело содрогается от рыданий. Вспоминает Волкова — их последнюю встречу — и заходится ещё больше, продолжая сжимать пальцы Мавританской.       — Тише, я здесь, я с тобой, — она поглаживает его по спине пальцами свободной руки. — С тобой, Серёжа. Я здесь.       — Мэри…       — Я рядом, — повторяет она, принимаясь покрывать поцелуями его висок и щеку, дотягивается до уголка губ.       «Спасибо», — шепчет. На большее его и не хватает. Зажмуривается, пытаясь успокоиться, но слёзы так и льются по щекам. Мэри продолжает наваливаться ему на спину и обвивать шею руками, его хватка на её затёкших пальцах чуть ослабевает и она может ими пошевелить.       Мавританская не знает, сколько они так сидят на полу перед экраном. Она поглаживает его по волосам, чувствуя, как у самой начинают катиться слёзы по щекам. Она не знала Олега так, как его знал Сергей, но это не мешает ей оплакивать того, кто был дорог её возлюбленному. Занятая размышлениями, она не сразу понимает, что успокоившийся Разумовский её окликает.       — Мэри?       — Да?       — Ты говорила, что… Что-то хочешь мне сказать, — он вспоминает их разговор сегодняшним утром. — Что это? Отвлеки меня.       Мэри не дышит. Сегодня утром она была полна решимости последовать совету Элеоноры и обо всём рассказать Сергею: о своей болезни, о походу к врачу, о том, какой он метод лечения ей предложил, как она потом рыдала на плече Вишневской. Да, была полна решимости. Но вот только в этот день умер Олег, и Мэри подумала, что ещё потенциальная возможность не иметь детей от любимой женщины добьёт Разумовского окончательно (её вот добили слова врача, пусть он и не говорил сразу «нет», но дал Мэри понять — придётся очень нелегко).       И считается ли ложь…       — Мэри?..       Во имя любви?..       — Думали открывать галерею в Москве, — лжёт Мэри (на самом деле, пока такого разговора даже и не было). — Но ещё сомневаемся, нужно ли это. Бабушка полна решимости, мы же с Роксаной считаем, галереи в Питере пока достаточно.       Приемлемой?..       Он кивает, слушая, как стучит её сердце. Прикрывает глаза.       По щекам Мэри продолжают катиться слёзы. Она вытирает их, размазывая тушь, они всё равно катятся, капая на Сергею на рубашку.       Мэри думает, что точно не сегодня. Это добьёт не только её, но и его тоже.       — Не хочу, чтобы ты уезжала в Москву, — признаётся Разумовский.       — Не волнуйся. Галереи там не будет.       «Как и ребёнка».       — Я рад.       Мавританская, запрокинув голову, изо всех сил прикусывает нижнюю губу.       «Как и ребёнка».