Дожди-пистолеты

      Ника Цветаева спокойно обедает на своём рабочем месте, когда на весь этаж раздаётся голос Марго:       — Ника, Сергей Викторович просит Вас к нему зайти. Это срочно, — с нажимом повторяет блондинка на экране. Ника сглатывает, не донося до рта ложку с рисом. Коллеги вокруг невольно оборачиваются и смотрят на неё, даже не пытаясь скрывать своё любопытство.       Цветаева кивает, всё же доносит ложку до рта и встаёт со стула. Что ж, если сегодня её решат уволить, то она, по крайней мере, будет в своих любимых кроссовках. Хотя, размышляет Ника, направляясь по коридору к лифту, чтобы он доставил её на этаж к Разумовскому, она ничего такого не сделала, чтобы за это попрощаться с работой. Наоборот, усердно и много работала, корпела над одним проектом.       В общем, так легко она себя уволить не даст.       — Вызывали, Сергей Викторович? — произносит она, уже открыв дверь кабинета, но для приличия всё равно стучит костяшками по проёму.       Разумовский вскидывает голову, напрягшись, но расслабляется, видя, кто пришёл. Выдыхает и кивает, что-то быстро набирая. Ника теребит пуговицу на рукаве рубашки, проходя к столу.       С ним что-то в последнее время творилось. Что-то было не так. Он стал больше дёргаться, озирался по сторонам и время от времени мрачнел. Цветаева сначала подумала, что его бросила Мэри, но нет, Мэри стабильно появлялась в офисе, притаскивала ему обед и обсуждала с ним искусство. Но и она была обеспокоена — Ника читала это в её взгляде.       — Да, Ника. У меня к тебе будет одна просьба.       Ника подходит к столу, и в этот момент Сергей кладёт перед ней клочок бумажки, на которой написано всего два слова: «Алина Кораблёва». Ей кажется эти дикостью — в «Вместе» давно все сотрудники пользовались электронными девайсами, рукописного в их офисе не было очень и очень мало.       — Это моя давняя подруга, мы вместе росли в детском доме, — поясняет он, видя озадаченность на лице Ники. — Кое-что произошло, и она должна быть в курсе. Я бы и сам мог этим заняться, но у меня впереди пять встреч, которые важно и нужно посетить. Мог бы попросить Марго, но… Здесь дело деликатного характера.       — Что мне нужно сделать? Встретиться с ней от Вашего имени?       — Собрать информацию и назначить встречу. Сделай, пожалуйста, всё, чтобы это состоялось. Я в долгу не останусь — дополнительные выходные, премия.       — Хорошо, я поняла. Всё сделаю, только мне не нужно всё это. Я бы и так помогла. По-человечески.       Сергей тепло ей улыбается.       — Спасибо, Ника.       Через несколько часов, улучшив момент, она приносит ему информацию об Але, тезисно написанную от руки, и приписку внизу «Встреча состоится…»       Разумовского подташнивает — ну и что, что это Аля, та самая Аля, которую он сто лет знает. Проблема в том, что они оба затерялись, и в последний раз общались много лет назад, когда ещё было начало их университетской жизни. Много чего после этого произошло, много…       — Удивлена, что за столько лет ты обо мне вспомнил лишь сейчас.       Ему кажется, что Аля не меняется. Всё такая же: угловатая, с подростковой фигурой, даже и не скажешь, что человеку за двадцать. Единственное, что другое — взгляд.       Он цепкий.       Быть может, издержки профессии учителя.       Кораблёва касается кудрявых каштановых волос, забранных в тугой пучок. Сергей пропускает колкость мимо ушей, садясь и заказывая у подошедшей официантки чашку чёрного чая.       — Кое-что произошло.       — С тобой?       — Нет, не со мной. Аля, мне взять тебя за руку?       — Зачем? — удивляется Алина, но, однако, она позволяет ему сжать свои пальцы. Сергей огорошивает её следующим вопросом:       — Как ты переносишь плохие новости?       — Что?       Разумовский, глядя ей в глаза, произносит четыре слова:       — Олег в Сирии погиб.       В ответ — тишина. Тишина. Лишь шепчет:       — Зачем ты так со мной, Серёжа? Что я тебе сделала? — Аля выдёргивает руку и хватает салфетку из коробочки на столе, изо всех сил сжимает губы.       — Я подумал… Ты должна знать о том, что случилось с Олегом.       Как же он ненавидит себя за эти слова. Нет, она не заслуживает той боли, которой он ей причиняет. Нет, только не она.       — Я не просила. Я… Я только недавно начала смиряться с тем, что его не будет в моей жизни, а затем ты говоришь мне, что он… Умер.       — Он тебе нравился, Аля. Думаю, Олег бы хотел, чтобы ты строила свою жизнь дальше, не думая, когда он там вернётся.       Она цедит:       — Мне было проще, когда я знала, что он где-то там есть.       — Не проще, ты тешила себя иллюзиями. Так нельзя жить.       Аля смотрит так, словно не верит словам Сергея.       — Где же твоя чуткость? Ты такой… Напористый и… Словно хочешь зацепить меня. Я уже и без тебя поняла, что совершила две ошибки: не призналась Олегу в чувствах и вышла замуж. Не сыпь мне дальше соль на рану.       — Мне жаль, Аля.       Она вскидывает руку, показывая, что разговор окончен.       — Пожалуйста, оставь меня одну.       — Аль, в такой момент нельзя быть одной, — настаивает Разумовский, но он качает головой.       — Можно. Я большую часть жизни одна. Уйди.       Разумовский кивает, поджимая губы, встаёт и, проходя мимо Али, мимолетно касается её плеча. Она опускает голову, и плечи Кораблёвой, ещё мгновение назад гордо расправленные, опускаются.       Самое тяжёлое — впереди.       Сергей Разумовский ненавидит себя за то, что ему придётся сделать.

***

      Со смертью Олега, что-то тёмное, томящееся внутри, вырывается наружу. Что-то, что мерзко хихикало в детстве и наслаждалось, слушая крики горящих заживо детей.       — Но а что ещё остаётся в такой ситуации?       — У тебя был похожий случай?       — Да. В детстве. Мальчишки обижали собаку. Я вступился за неё.       — Навалял обидчикам?       Чуть суховато произносит, вытягивая руку Мэри и скользя по ней мочалкой:       — Разобрался.       Теперь стало ещё хуже. Теперь этот голос другого его появляется всё чаще и чаще, шепча и рисуя картины, от которых у нормальных людей кровь в жилах стынет.       «Но не у таких, как мы-ы-ы-ы!»       Теперь Олега нет, и нет того, кто держал всё это в узде, кого он боялся.       Глядя на склонившуюся над документами Мэри, он представляет, как, например, лежит возле зеркала в своей квартире. Её вещи пропитаны кровью, из бока торчит осколок разбитого зеркала.       Или она лежит в ванной запястьями кверху, вода непривычного красного цвета. Мавританская в бессознательном состоянии, он хватает её за шею, сжимая пальцы на шее, чувствуя, что в ней ещё теплится жизнь (и что же ты как не перестанешь бороться?!).       Они отдаляются друг от друга. Мэри это чувствует и пытается приободрить его, вытащить из этого мрачного состояния, но она ощущает, что бесполезно.       Попутно ей самой начинают сниться сны, где её за шею хватают цепкие мужские руки, кажется, она стоит где-то в оранжевом мареве, обхватив себя руками за плечи, над головой кружат вороны, раздаются пронзительные крики, которые перекрывает жуткий смех.       Она боится таких снов — значит, кому-то будет плохо, тут и к гадалке не ходи.       (Как-то они ужинают у Мэри, и она случайно задевает рукой стакан, разбивая его. Бросаются собирать осколки, и Сергей представляет, как он вонзает ей его в бок).       Мавританская встречает Разумовского с улыбкой. На ней — чёрные узкие джинсы и водолазка, она наскоро собирает волосы в хвост, извиняется, что не успевает с ужином, совсем недавно пришла с работы.       — Прости, если не хочешь ждать, то можем заказать доставку, я тут про один ресторан слышала… — тараторит она, держа в руках миску, в которую планирует порезать салат.       — Мэри? — тянет он, перебивая её.       — Да? — Мэри оборачивается.       — Я кое-что понял за последние несколько месяцев.       — И что же?       Разумовский очень себя ненавидит. Очень. Но лучше так, чем она будет жить с психом, мечтающим о её остывающем теле. Он вдыхает, будто собирается нырять, и говорит, стараясь звучать как можно более холодно и отстранённо, словно всё давно к этому и шло:       — Девушки меня больше не интересуют. Мне важна работа.       — Что? — она не верит своим ушам, миска выпадает из её рук и, с громким звуком ударившись о пол, отскакивает в сторону.       — Работа, Мэри. Ты меня отвлекаешь.       — А ничего, что мы не вчера начали встречаться? Какая муха тебя укусила?       — Нам нужно расстаться, — повторяет он.       — Что?       — Смерит Олега здесь не при чем, — заявляет, видя, что она хочет сказать. — Это ты, Мэри. Ты отвлекаешь меня от моей цели. Я хочу сделать этот мир лучше. Но не могу, потому что есть ты.       — Я не верю. Серёжа, если тебе нужно время, то, пожалуйста, я понимаю, такое произошло недавно.       — Нет, не нужно.       — Я тебе не верю. С чего вдруг?       — Тебе нужна правда?       — Да. Желательно, знаешь ли.       Разумовский решается на последнюю меру:       — Я тебя разлюбил. Вот и всё. Вся правда.       Мэри подходит и опускается перед ним на колени, качая головой. Вцепляется пальцами в полы его пальто, умоляет его подумать, дать время, у них ведь не самый сейчас простой период, но не расставаться.       Разумовский припадает на одно колено, обхватывает ладонями её лицо. Мавританская в шоке, чтобы как-то отреагировать, поэтому не замечает, что он делает. Сергей не сводит с неё глаз и, потянувшись, целует в лоб.       Мэри, свернувшись калачиком на полу, рыдает навзрыд, когда появляется ничего не понимающий Юра, которому Сергей посылает сообщение о том, чтобы он срочно приехал.       — Тише, Мэри, тише, я здесь, рядом. Вот так. Накроем тебя сейчас пледом. И всё будет не так страшно.       Тогда Юра стаскивает с дивана плед и накрывает сестру им. Сам садится на диван и хватается руками за голову — что говорить, как утешать.       — Юра, п-пожалуйста, не уходи, — взмаливается она. Он тут же подрывается и опускается на пол, сжимая её в своих объятиях. Мэри цепляется за плечи брата, прижимается и зажмуривается.