Дожди-пистолеты

Несколько недель спустя…

      Первые несколько дней после расставания с Разумовским Мэри ничего не помнит. Она помнит, что что-то было, но память услужливо стирает ей эти события, поэтому опираться приходится на слова Юры и Наташи.       Кажется, она лежала и давилась слезами. Потом стало приходить осознание и сознание стало проясняться.       Рядом при этом находились брат и подруга, которые стоически терпели её слёзы, истерики и крики. Наташа только стреляла глазами в сторону окна и переживала, как бывшая одноклассница из него не выскочила.       — Почему порог квартиры ещё не обивают ваши родственники? — интересуется Островская, убирая кружки со стола. Юра хмыкает.       — Оценила мои ораторские способности?       — Да, оценила, поэтому и спрашиваю.       — Заявил, что у Мэри небольшой личностный кризис, и мы с ней этим разберёмся. Тем более, у наших родителей сейчас что-то типа… Конфетно-букетного периода. Знаешь, настоявшегося такого периода.       — Как всё удачно совпало, — хмыкает Наташа. — Ну… Счастья им.       — На это невыносимо смотреть.       Где-то спустя неделю Мэри понимает, что ей надоедает так лежать. У неё есть обязанности, у людей, которые с ней возятся, они тоже есть, и она не может позволить себе раскисать.       — Мэри, это не конец света. Да, неприятно, но жизнь продолжается, — говорит она себе, смотрясь в зеркало и расчёсывая волосы. Достаёт из шкафа чёрные брюки, просторную рубашку изумрудного цвета и свои любимые чёрные туфли.       Видимо, её неожиданного появления после молчания в галерее не ожидает никто. Особенно это читается на лице Роксаны — та прижимает папку к груди и смотрит так, будто увидела перед собой призрака.       — Ты как?       — У меня огромная дыра в сердце, но я всё ещё жива, как видишь.       — Как поэтично.       — А ещё я не в том уже возрасте, чтобы убиваться из-за парня.       — И правильно, — соглашается с ней Литвинова. — Рада тебя видеть, Мэри Александровна.       — Я тебя тоже. Ну, как тут у нас дела обстоят?       Роксана оглядывается по сторонам и понижает голос:       — Мне кажется, не очень.       — Почему?       — Идём покурим, — говорит Роксана, утягивая Мэри за собой. Они выходят через чёрный ход, и Литвинова достаёт пачку сигарет. Протягивает открытую Мавританской, но Мэри качает головой — не то, что ей нравится, она и так «пассивный курильщик». Роксана затягивается и с наслаждением выдыхает фруктовый дым. — Лана Николаевна, мне кажется, сдаёт. Точнее, начала сдавать. Энтузиазма и запала у неё становится меньше, ну это ведь понятно, возраст берёт своё, пусть она очень даже неплохо сохранилась…       — Но когда это…       — Это не сейчас началось, — предрекает вопрос Мэри Роксана, — а несколько месяцев уже тянется. Незнакомым людям пока не видно, но внутри галереи уже начинают ползти слухи.       «А где была я?» — задаёт мысленно вопрос Мавританская и получает на него логичный ответ:       «Счастливую семью с Разумовским строила».       Мэри становится стыдно. Она прикрывает глаза, вдыхая вишнёвый дым, и думает, что ненавидит состояние влюблённости, когда мозг отказывается работать, а сознание — затуманено. Она думала, что такое бывает, когда ты подросток, когда ты влюбляешься во взрослом возрасте, то адекватно смотришь на ситуацию, но, видимо, нет.       — Место силы — наша галерея, — шепчет она, пока Литвинова достаёт ещё одну сигарету из пачки. — Бабушка… Она не может «сдать». На ней всё держится. Кто…       Роксана отнимает сигарету от губ и смотрит на Мэри так, будто та в свои почти тридцать забыла все буквы.       — Ты же понимаешь, что ты — единственная, кому Лана Николаевна оставит галерею? — осторожно начиняет она.       — Я... Не думаю, что...       — А кто ещё? Нет другой кандидатуры. Твой брат? Отец? Мать?       Мэри смотрит на Роксану в ответ, одновременно соглашаясь с её словами и не соглашаясь. Литвинова кажется ей другой, взрослой, и это пугало.       Как пугала перспектива оказаться владелицей галереи — огромная ответственность, ещё не хватало семейное детище угробить. Но и Роксана была права — кто, если не она? А продавать кому-то постороннему — на это никто из их семьи, в том числе и Мэри, не пойдёт.       — По мне, это логично, что всё достанется тебе. Но… Мы будем решать проблемы по мере их поступления, — закрывает тему Роксана, догадываясь, что могло прийти на ум Мэри.       — Да, так и поступим, — соглашается с ней Мавританская, обхватывая себя ладонями за плечи.       — О, какие тут красивые дамы стоят. Стоят и курят, — раздаётся задорный голос Юры, и Роксана закатывает глаза. Мавританский широко улыбается, подходя к ним, и крепко обнимает сестру, а Литвиновой подмигивает. Та в очередной раз закатывает глаза.       — Уже не такие красивые, раз курим?       — Не очень.       — Да ты ж…       Роксана хочет высказаться, но замолкает, слыша смех Мэри. Юра тоже молчит — она впервые за несколько недель смеётся.       — Он же тебя специально выводит из себя, — посмеиваясь, сообщает подруге Мэри, — а ты ведёшься.       — Вот и я удивляюсь…       — А ты тоже хорош, — она пихает брата локтем в бок. — Хватит щекотать ей нервы.       — Ладно-ладно.       Мэри вновь обвивает талию брата руками, утыкаясь носом ему в плечо. В последнее время Юра открывается для неё с другой стороны — он может быть ответственным, может быть понимающим. Она, конечно, и раньше это знала, но такую сторону он самое редко показывал. Для Мавританского было проще прикинуться улыбающимся шутником-дурачком, чем быть умным и разумным парнем.       — Ты чего здесь, а не со своими машинами?       — Я принёс тебе обед. Его, кстати, приготовил Тимур.       — Мне уже стоит бояться? Тимур и готовка…       — Зря ты так, — усмехается Юрка, доставая из рюкзака небольшой пластмассовый контейнер. — Бутерброды он готовит отменные. Тебе-то их я и принёс.       — Поблагодари его от меня.       — Обязательно. Но я ему сказал, что они не помогут стать твоим парнем.       — Надежда умирает последней, — задумчиво изрекает Мэри, открывая контейнер и протягивая докурившей сигарету Роксане бутерброд.

***

      Мэри возвращается к работе в галерее, позволяя Юре и Наташе выдохнуть. Теперь её верные стражи могут уйти на покой и заняться своими делами, а не караулить её, взрослую женщину, размазывающую слёзы и сопли по щекам.       Она возвращается к работе и принимается наблюдать за бабушкой. Вскоре слова Роксаны о Лане Николаевне подтверждаются — она действительно стала сдавать: больше встаёт, переносит встречи и отказывается от дальних поездок, предпочитая отправлять на них Роксану или Мэри.       Мэри больно на это смотреть — она знает другую Лану Николаевну, которая всегда была образцом скалы в их семье. Взглянет грозно, прищуром одарит и… Это же бабушка! Она всегда умела подбодрить словцом, изречь мудрость и показать, что жизнь — удивительная штука.       И поэтому так больно смотреть, что она постепенно начинает терять хватку.       Мысли о бабушке не покидают голову Мэри несколько дней. Она думает о ней даже тогда, когда садится вечером в машину. Открывает сайт пиццерии — хочет заказать пиццу и провести вечер с родителями, посмотреть фильм.       Неожиданно на экране высвечивается: «Танька».       — Да?       — Ты нужна мне у Сотниковых! — никакого приветствия, Таня буквально выкрикивает слова. — Олеся, Олеся, она…       — Что такое?       — Да с собой попыталась покончить! Представляешь, родители возвращаются домой, а там эта — за нож схватилась!       От слов и громкости голоса Павлиновой Мэри роняет телефон. Чертыхаясь, она лезет его доставать, благо Таня у неё находится на громкой связи.       — Боже мой…       — Присмотришь за Динкой? Я буду с заниматься родителями Олеси.       — Да, конечно, я уже еду. Буду у них минут через двадцать!       Мэри кажется, что она никогда ещё так быстро не ездила. Пальцы до побелевших костяшек вцепляются в руль, а сама она думает о том, что как никогда теперь хочется жить…       Дина бросается к ней в объятия, едва Мэри переступает порог квартиры Сотниковых. Она, опустившись на колени, крепко обнимает девочку и чувствует, как сердце начинает ныть.       Это явно не то, что должен узнавать ребёнок.       — Я заказала пиццу, одна из них острая, правда, надеюсь, ты её будешь, — шепчет Мэри ей на ухо, когда они спускаются к машине.       — Люблю острое, — отвечает ей Дина. — У тебя апельсиновый сок есть?       — Есть, если Юра не весь выхлебал, — вздыхает Мэри и благодарит всевышние силы за то, что они ведут нормальный диалог. У неё не хватило бы сил дать ответы на вопросы Динки.       — Так нравится материнство, Мэри? А забирай-ка Динку к себе! — в голове раздаются крики выскочившей сейчас в коридор Олеси, и Мэри крепче вцепляется пальцами в руль.       — Олеся…       — Что? Я больше так не могу! Я больше так не могу жить! Я не могу, чёрт возьми, спокойно смотреть на собственную дочь! Я ненавижу! И её, и себя!       Мавританская в квартире хлопочет: раскладывает пиццу по тарелкам, гремит холодильником, доставая оттуда пачку сока; организует Динке, захотевшей порисовать, свой ежедневник, потому что дома у неё, оказывается, закончилась бумага.       Плюхается рядом с ней на диван, склоняется над другой половиной ежедневника с карандашом в руке, когда…       — Мама меня не любит, да?       — Динка, ну что ты. Конечно, любит, — Мэри отрывается от ежедневника и смотрит на девочку.       — Я слышала, как она кричала, — напоминает ей Динка.       — Здесь немного другое. Ей сейчас не очень легко. Вот и злится на всех. Дина, послушай меня. Ты — хорошая девочка, — говорит Мэри, откладывая карандаш в сторону и сжимая плечи девочки. — Очень хорошая. Добрая. Умная и красивая. И ты не виновата в проблемах взрослых.       Динка кивает, шмыгая носом. Мавританская притягивает её к себе, шепча:       — Цени человеческую жизнь, Дина. Цени, потому что она одна. И помни, что всегда есть люди, которым на тебя не всё равно. Всегда найдутся те, кто тебя любит.       Динка жмётся к ней.       Сердце Мэри обливается кровью.