Дожди-пистолеты

      — Горько! Горько! Горько! — кричат со стороны друзья и близкие, разделяющие с ними этот день. Дарья-вновь-Мавританская счастливо улыбается и крепче прижимается губами к губам мужа. Лана Николаевна на это хмыкает и делает глоток вина.       — Нет, чтобы тихо расписаться, — задумчиво говорит она, болтая белую жидкость, — и отправиться в путешествие….       — У молодых так, Ланочка, — улыбается Элеонора, делая глоток виски, которое она планирует «растянуть» на вечер. — Хотят сообщить о своём счастье всему миру.       — Из моего сына всегда было легко видеть верёвки. Хочу то, хочу это… Даша — ведьма.       — Но любимая ведь?       — Конечно, любимая, — качает головой Лана Николаевна. — Саша с ней счастлив, это то, что меня волнует. Да и она родила мне таких чудесных внуков, тут уж придётся смириться…       Мэри, услышав бабушку, улыбается и, заприметив знакомую голову с каре, направляется, садясь рядом с Роксаной.       — Сидишь тут в гордом одиночестве? — улыбается она подруге. Роксана Литвинова сама на себя сегодня не похожа — одета очень даже целомудренно, на ней приятное глазу платье с цветочным узором и с небольшим вырезом. Мэри по сравнению с ней нарядилась официальнее — шёлковое платье на тонких бретелях оливкового цвета.       — Да только что кто-то клеился, не запомнила.       — Милые туфли.       — Я была сегодня у Олеси, мы с ней прошлись по магазинам и купили их.       Она выставляет ногу вперёд, демонстрируя Мэри аккуратнее чёрные босоножки. Мэри рада, что у Олеси появилась подруга, она как-то неожиданно спелась с Роксаной. Мавританской они вообще казались людьми с разных планет, но, видимо, провидению или ещё чему виднее.       Сама Мэри общалась с Олесей несколько дней назад. После произошедшего они общались, Сотникова извинилась за всё сказанное и и заявила, что понимает, что Мэри может её осуждать.       — Осуждать? За что?       — За то, что я так рано родила Динку. За то, что доверилась и оплошала.       — Я не осуждала тебя и не думала. Я — крестная Дины. И я очень её люблю.       — Но не ты с ней постоянно. Не ты думаешь, где достать на неё деньги. Не ты живёшь вместе с ней с родителями, не тебе стыдно смотреть им в глаза.       — Олеся, да, так получилось. Но взгляни на это с другой стороны — у тебя чудесная дочка, которая тебя очень любит и нуждается в тебе. Динка считает тебя крутой мамой, и это, как по мне, самое главное.       — Прости меня, — Олеся прикусывает нижнюю губу. — Я не должна была так тебе говорить, была сама не в себе.       — Я тоже виновата — хороша подруга. Была рядом и не видела, что с тобой творится.       Олеся грустно улыбается.       — Я и сама не видела, что со мной творится.       — Здесь можно сесть или этот столик тоже хочет пообсуждать мою личную жизнь? — раздаётся над головами голос Юры.       — Мы в таком не заинтересованы, — Роксана фыркает. — Своей-то нет, а тут ещё про чужую слушать.       — О, отлично, — радуется Мавританский. Сев на стул, он, смотрит на Мэри и хлопает себе по коленям. Она намёк брата понимает правильно — переползает к нему на колени, обхватывая за шею, усыпанную веснушками. Оглядывает его наряд — чёрные брюки и длинная светлая шёлковая рубашка с чёрными манжетами и небольшим воротником, отстроченным чёрным и золотым. Правое плечо украшено золотыми узорами, напоминающими раскинувшиеся ветви дерева; на левом — лица двоих людей, чуть ниже чёрным вышита сгорбленная фигура девушки, держащей что-то чёрное на столике цветом, как и ветви, перед собой. «Ручная работа», — с гордостью произнёс Юрка, повертевшись перед Мэри.       — Идёте, молодёжь? — окликает их Вишневская. — Сейчас жена будет бросать букет.       — Смотрю на свою маму и думаю, что не стоит, — бормочет себе под нос Роксана. Юра хихикает, соглашается с Элеонорой и ссаживает Мэри со своих коленей.       — Идём, дамы, такое событие пропустить нельзя. Бесплатный цирк.       — Да?       — Да, мама позвала всех своих незамужних подруг, сейчас будет весело. Вы, я думаю, будете вести себя адекватно, а вот они…       Мавританская улыбается и, особо ни на что не надеясь, занимает вместе с Литвиновой место в заднем ряду. Рядом с ними, возле колоны, устраивается и Юра — говорит, будет лучше видно ад.       Юра прав — сейчас будет весело.       Мэри, поймав букет, не теряется — тут же перебрасывает его в руки к стоящему рядом Юре.       — Мэри! Так нельзя! Ты поймала букет! — пытается наставить её на путь истинный Таня. Мэри качает головой, выставляя руки вперёд.       — Нет-нет, мне такого счастья не надо!       — Мне — тем более, — поддерживает сестру Юра, прицельно (так думает Мэри) запуская букет Таньке в голову.       — Мавританский!       Вмешивается Валя — широко улыбнувшись, обнимает Таньку за талию и уводит жену. Юра, Роксана и Мэри выдыхают.       — Танька, конечно, крута, помогла Олесе, все дела, но порой она невыносима, — Юрий взъерошивает волосы. — Я бы на ней не женился.       Мэри оборачивается и смотрит на брата:       — Но Валя же на ней женился.       Он философски изрекает:       — У Вали свои диагнозы.       С этим Мэри поспорить не может. Краем уха слушая диалог Юры и Роксаны об алкоголе, она смотрит на воркующих родителей и грустно улыбается: думала, что когда-то так же будет женой любимого человека, соберутся все близкие и друзья, но… Она имеет то, что имеет.       А потом грустить становится некогда — начинается конкурсы, в которые Мэри оказывается вовлечена, но больше всех они приходятся по душе Тане и Паше, они, кажется, участвуют в каждом из них.       …Уезжает она почти под утро, когда уже ног не чувствует. Едет в такси и предвкушает, как снимает платье, вытащит шпильки из волос, наберёт ванную и ляжет «отмокать», как любит говорит мама.       Она приносит себе чистые вещи в ванную и включает воду. Мавританская присаживается на бортик ванной, наблюдая за струёй воды. Когда ванная оказывается наполненной, она слышит, как в дверь стучат и звонят.       — Сергей?.. — тянет Мэри, когда на пороге её квартиры видит своего бывшего-же-как-год.       — Мэри, — шепчет он, шагая и заключая её в объятия; весь в чёрном, словно сын ночи — чёрные брюки, чёрная водолазка, чёрное пальто. Разумовский стискивает Мэри до хруста в рёбрах, и она, пытаясь дышать, понимает, что он вызывает всё те же эмоции, как и тогда, когда они были вместе.       Он разбил ей сердце.       Он грубо оттолкнул словом «разлюбил» и заставил построить заново то, что сломал.       Утыкаясь носом ему в плечо, Мавританская думает, что ядрёные духи Элеоноры убили за сегодня её обоняние, но она явно ощущает запах… Дыма.       Как будто рядом с ним что-то жгли.       (Какой костёр так поздно, Мэри, включи голову).       Она чуть отстраняется и внимательнее смотрит на Сергея. Он выглядит нездорово, как будто неживой («Боже, неужели я так тоже выглядела, когда мы расстались? — ужасается она), и у неё рука не поднимается взять и выставить его.       Мэри опускает голову и берёт Сергея за руки. Взгляд выхватывает несколько царапин, свежих царапин, но она не решается спросить, откуда они. Не сейчас, когда он в таком состоянии.       Сергей дышит болезненностью, бледный-бледный, но волосы горят огнём.       — Мэри, — тянет он потрескавшимися губами и смотрит ей в глаза, — пожалуйста…       И буквально впечатывается губами в её губы, накрывая, как лавина. Мэри выдыхает, приоткрывая рот, обвивает шею Разумовского руками. В голове набатом стучит голос Таньки: «Идиотка-идиотка-идиотка-остановись-что-ты-делаешь?», но Мавританская выключает звук, сосредоточиваясь на ощущениях ладоней Сергея на своём теле.       Он вжимает её в стену рядом с ванной комнатой, не разрывая жадный поцелуй.       Мэри думает, что это какое-то сумасшествие: она не может контролировать себя. Она ощущает себя странно: ещё год назад она убивалась и думала, что никогда в жизни не позволит ему не то, что коснуться себя, а даже взглянуть на себя, зато сейчас…       Она никогда его ещё так не хотела, как сейчас.       — Я хочу тебя, — шепчет Сергей, разрывая поцелуй и целуя её в уголок губ, скулу, мочку уха — куда могли дотянуться губы. — Очень.       — Я тоже хочу, — выдыхает она, запуская пальцы ему в волосы и сжимая рыжие пряди.       И получив её подтверждение, Разумовский отрывает её от пола и несёт в ванную комнату.       …Мэри хватается пальцами за бортик ванной и встаёт, перебрасывая через него ногу. Молочная вода с разбросанными на ней сушёными цветками, заколыхавшая от её движения, напоминает Разумовскому море, на котором он, кажется, был когда-то давно, в другой жизни.       Она ловко одевается; щёлкает застежка чёрного лифчика, и на тело опускается ткань жёлтой футболки, которая намокает из-за мокрых рыжих волос. Мэри подходит к зеркалу и протирает запотевшую поверхность ладонью, но могла бы этого и не делать, всё равно ведь потом придётся заново вытирать из-за разводов, и упирается ладонями в раковину, склоняя голову.       Сергей невольно усмехается, глядя на ярко-розовые слова на футболке: «Ведутся работы по самокопанию».       Как раз этим сейчас она, судя по всему, и занимается.       Это её личный провал. Мэри ощущает его, натягивая шорты. Игнорируя взгляд Сергея, покидает ванную и направляется на кухню — поставить чайник.       Восемь часов утра.       Она разливает кипяток по кружкам, когда Разумовский выходит из ванной, на нём — тёплый халат Юры, и выглядит он, удивительно, здоровее, чем вчера.       Его не лихорадит.       — Завтракай и уезжай.       — Твой взгляд можно использовать вместо скальпеля.       — И чем быстрее ты это сделаешь, тем лучше. У меня много работы.       — Что ты от меня хочешь? Чтобы я извинился? Этого не будет. Было слишком хорошо.       Мэри с грохотом ставит перед Разумовским чашку с кофе и жалеет, что биту забрал Юра. Как чувствовал, поэтому и забрал, видимо.       — Нельзя… Нельзя заявляться к человеку как ни в чём не бывало. А вдруг у меня парень? Семья? Дети?       — Мужские вещи — вещи Юры — сейчас на мне, да и детской кроватки, знаешь, я что-то не заметил. Как и кольца на пальце.       — Я рада, что твоё зрение не ухудшилось. Всё такое же острое.       — Спасибо за диагноз, доктор Мавританская.       — Надеюсь, мы с вами больше не увидимся, пациент Разумовский, — огрызается она, дотягиваясь до пульта и включая телевизор. Раздражённая на себя и на него, переключает каналы, пока не натыкается на новостной — всегда его включает, когда собирается на работу.       — …Стало известно о гибели Кирилла Гречкина, недавно, будучи в состоянии алкогольного опьянения, насмерть сбившего девочку. Кирилл был убит во время празднования своей невиновности на территории своего дома — был сожжён вместе с машиной…       — Выключи это, — негромко произносит Разумовский. Мэри не сразу его слышит, реагирует, когда он пытается забрать у неё пульт, разжимает пальцы и позволяет ему это сделать.       — Какая кошмарная смерть — сгореть заживо. Понимаешь, что умираешь и ничего не можешь сделать… — она морщится и дёргает плечом. — Боже мой.       Сергей выключает телевизор, кладёт пульт на стол и, встав, подходит к Мэри, запуская пальцы ей в волосы.       — Мэри…       — Я понимаю, что он убил ребёнка, я знаю, что ты хочешь мне сказать. Его должен был наказать закон, и раз уж он с этим не справился, то…       — Не думай об этом, Мэри. Гречкин делал ужасные вещи, и он получил то, что заслужил.       — Серёжа, — она поднимает голову, — не факт, что этот… Убийца в маске остановится на Кирилле.       — Ты — не Гречкин, ты не творила зло, поэтому не бойся, что с тобой что-то случится, — говорит Разумовский, смотря ей в глаза. — Я… Защищу тебя от всего.       — Это невозможно.       — Я смогу, — упрямо повторяет он.       «Я не потеряю тебя».