Бог проклятых

Manyagggo Телега скрипела по грязи последние семь километров. На колёса налипло много жёлтых и красных листьев - поздняя осень догорала своими тёплыми деньками перед первыми ночными заморозками. В телеге, поджав ноги, сидела женщина, с покрытой чёрным платком головой. Стиснув пальцами борт телеги, она смотрела прямо перед собой, словно оглушенная. Глаза почти не мигая смотрели в пустоту. Когда телега, наконец, остановилась, женщина вздрогнула, не глядя схватила сумки и прошмыгнула сквозь толпу у дороги к дверям церкви. Ей пришлось приложить усилие, чтобы открыть тяжелую дверь и попасть внутрь. Церковь сегодня была одинока. Безлюдный злачёный зал, иконы, подрагивающие от пляшущего пламени свечей, светящиеся кресты - всё это молчаливо дышало какой-то собственной атмосферой размеренности и вечного покоя. Женщина перекрестилась перед огнями и зашла в конфессионал, усаживаясь на скамейку. В тусклом свете нескольких свечей, невозможно было разглядеть того, кто сидит по ту сторону резных деревянных орнаментов. Раздался мягкий голос по ту сторону: — Да благословит Господь тебя, твой путь и те слова, которые ты мне принесла. Возникла пауза, женщина вцепилась в своё платье руками и втянула голову в плечи. — Я пришла, Святой отец, за прощением. — Ты найдёшь его здесь, - мягко подтвердил голос. — Я предала своего ребёнка. Его... забрали. Я не сопротивлялась. Я... даже была рада и мне от того противно... — женщина всхлипнула, — Я боялась его. Этот дьявол в детском обличье... страшный, пугающий, он приносил неудачу нашему дому... Мне сказали, что он проклят. А потом пришли за ним... завтра, его привезут сюда, для последней молитвы и... — женщина разрыдалась. Сквозь всхлипы стало понятно, что она приехала на казнь своего ребёнка, но материнское сердце чувствовало себя преданным. — Зачем ты здесь? — Я?... Затем, чтобы быть с ним в его последнюю молитву. Мой любимый сыночек... - её накрыла новая волна горьких слёз и она достала платок и стала прятать в него лицо. Священник не мог задать вопросы, которые одолевали его в это мгновение. Но женщина будто услышала их: — Я хочу его смерти. — Пускай хранит твою душу Господь, да отпустит грехи твои. Свеча задрожала и погасла. *** Patrick Dostoevsky Бог придет спасти всех проклятых. Ты не такой как все, имея одну отличительную черту от всех стандартных образцов, — уродство. Ты демон в человеческой плоти, пример для издевок, проклятый самим Господом Богом, брошенный собственной матерью. Каждый, кто видит тебя на просторах этой гнилой деревни, оборачивается, указывая на тебя пальцем, довольствуясь насмехающейся улыбкой. Ты имеешь чувства, совесть, имеешь имя, но для других ты всегда будешь им — «проклятым». Яков, жертва глупой шутки свыше, наверное, согрешивший в прошлой жизни, сподвигнув себя на земные муки, был одной из отличительных черт жителей деревни. Изуродованное лицо, которое имело свои дефекты еще с самого рождения, играло роль дворовой собаки. Он был еще юн для того, что-бы ожидать от матушки и кровного отца самую настоящую измену, не глядя на холоднокровное отношение, которое без сопротивления могло согласится отдать сына единородного на прямую смерть. Это и случилось. Между ними разорвана связь. Солнце давно скрылось из поле зрения, погружая деревню во мрак. Источник света, который исходил из жилых домов, освещал дорогу ржавому дормезу. Он прекрасно знал куда едет, по крайней мере благодаря красному кресту, который освещал путь в церковь. Яков знал, что это последний раз, когда в его легкие поступает этот сгнивший воздух, а удовлетворенные взгляды в последний час любуются им. Дормез останавливается, а следом за ним слышится ржание лошадей. — Вылезай, — произносит грубый голос, а двери транспорта открываются. Толстая рука хватает Якова за воротник рубашки, выпихивая из маленького помещения. Перед глазами возникает церковь, которая еще пустовала, исключая силуэты людей в фиолетовой рясе, что проникали в священное здание одним за другим. Он помнит их как певцов церковного хора, которые каждое воскресенье пели на служении. — Посидишь тут, — повествует второй мужчина, а двери неизвестной комнаты, которая находилась внутри здания, со скрипом открываются, пропуская неприятный запах гнили и сырости, — Подождешь начала служения, а там и потешимся. Двери закрываются, оставляя проклятого с самим собой. ⠀⠀Клирос, певчие в церкви. Шура был одним из заложников Божьего песнопения. Один из незначительных жителей деревни, которого знали как члена хора. Тих, богобоязнен и предан своему назначению. Всегда стараясь обходить новости стороной, он не знал на что идет с приветливой улыбкой на лице. Не знал, что понесет за собой тяжкий крест, как и все, кто, словно в цирке уродов, будет глядеть на казнь невинного дитя. Новость о том, что в местожительстве уже какой год подряд ходит " проклятый " не была чем-то новым. Он всегда старался обходить это стороной, словно трус пугаясь вмешаться в конфликт, но на деле он просто пытался быть чужим. Когда солнце заходит за гору — город просыпается, а хор начинает прославлять. Свеча за свечой и комната обретает теплое освещение. Все на своем месте, располагаясь на сцене перед началом репетиции, поправляя некомфортные рясы. И только Шура опаздывал, плавным и неторопливым шагом поднимаясь по деревянным ступеням, которые вели в церковь. Он, словно невеста, придерживает края накидки, дабы случаем не наступить на край, свалившись с ног, заходит внутрь, ощущая прилив тепла. До ушей доносится тяжелое дыхание, стоит пройти мимо закрытой на замок двери, не предав этому особого значения. Шаг за шагом и он оказывается напротив женщин и мужчин в подобных ему накидкой, что с готовностью начинают репетицию. *** Manyagggo Каково хотеть смерти собственного ребенка? Каково знать, что от него все отвернулись и каждый обсуждает его за спиной? Что чувствует этот малыш, зная, что его мать практически собственноручно привела его на казнь? Какова воля Господа во всём этом? Чему он хочет научить этим нас? Священник прекрасно знал, о ком говорила женщина. Он не осуждал её, Церковь учит не судить и давать нуждающимся прощение Господа. Так же не в его правилах раздумывать над приговорами свыше. Быть слугой Господа - это не иметь своего мнения, жить по наставлениям и интердиктам Церкви, служить Богу и помогать людям. Тем не менее, после разговора с матерью того ребёнка, он долго размышлял о том, что предстоит сделать этим вечером. Ведь именно ему приказано зачитать первые и последние нежные слова уродцу, которого на этой земле никто так и не полюбит. Медленно шагая под сводами нефа, которые представляли собой высокие аскетичные колонны, Егор молился, бесшумно шевеля губами и перебирая чётки тонкими пальцами. Но тревожные глаза выдавали в нём напряжение и сомнения. Ему было необходимо настроиться для вечернего ритуала, но беспокойный разум просил сделать ещё кое что, прежде чем окунуться с головой в монотонную, исполненную любовью к Богу, молитву. Он завернул в узкий коридор, взял в руки фонарь и спустился по лестнице вниз в подвальные ходы. Покрытые темным мхом стены сочились влагой, а пол был скользкий от слизи и ступать стоило очень осторожно. Найдя нужную дверь, Егор глубоко вздохнул и перекрестился - он не знал, чего ожидать от увиденного и не представлял, как оно вскоре изменит его жизнь. Стоило потянуть задвижку вбок, открылось окошко, через которое можно было заглянуть внутрь. На старом матрасе посреди комнаты лежал, отвернувшись, мальчик. Взъерошенный, худой, совсем юный, в оборванной одежде и, кажется, дрожал. Кроме него и матраса в комнате больше ничего не было. Воздух пах экскрементами и страхом. — Мальчик, — позвал священник негромко, — Мальчик! — по спине прошел холодок в ожидании момента, когда ребёнок повернётся к нему лицом. — Посмотри на меня, дитя, - тихо попросил он, - Я тебя не обижу. "Обижу..." - подумал он с сожалением, но поспешно отогнал от себя эту мысль. — Скажи мне, как тебя зовут? Откуда ты? Почему ты здесь, знаешь? Егор и сам не до конца понимал, для чего он пришёл сюда. Его терзали мысли о том, что же такое должно быть с человеком, чтобы решить, что мёртвым ему будет лучше, чем живым. Церковь никогда не призывала к убийству, но убит он будет именно руками Церкви. Почему? А потому что всё, что делает Церковь, обосновывается волей Господа, а значит, объяснять ничего и не потребуется. От всех этих мыслей священник поморщился, потер переносицу пальцами и стал дожидаться реакции мальчика. *** Patrick Dostoevsky Сырость окутала с ног до головы. Он лежал, дожидаясь смертного часа. Свирепость людей удручала до того момента, пока способность свыкнуться не дало о себе знать. Обида поглощала с ног до головы. Обида на мать, на людей, обида на Бога. Каждое воскресение он слышал о том, что сердце Господа милосердно к каждому ближнему, будь ты безногим инвалидом или безбожником... но где это милосердие сейчас? Яков прикрывает глаза, желая заснуть, восприняв это как кошмарный сон. Матрас, на котором он лежал, сжимаясь словно котенок, был пропитан влагой, образовывая отвратную вонь. Слышатся шаги, которые становились громче с каждой секундой, после чего окончательно затихнув, вынуждая ждать развязки. За этой дверью мог стоять его палач, обычный человек, проповедник, который поведет его на сцену, дабы пустить невинную кровь проклятого на глазах желанных, да кто угоден Богу. — Мальчик, — раздается голос через узкую решетку, — Мальчик! — вторит тот. Яков поднимает веки, затаив взгляд на очертании тощей крысы, что бегала по мешкам с крупой, в поисках еды с целью дожить до завтрашнего дня. Незнакомый тон держит слабую паузу, после чего заглушая тишину своим голосом, продолжает. — Посмотри на меня, дитя, я тебя не обижу. Непривычно осторожный голос настаивал на своем, но Яков прекрасно понимал, что это лишь слова с целью добиться желанного. Худые руки берут на себя вес, пальцами упираясь об матрас, закрывая лицо маслянистыми волосами. Он послушно поднимается на ноги, ощущая мурашки по собственному телу. Хотелось подняться вверх, вернуться к источнику света и тепла, ощутив желаемое чувство умиротворения. Хотелось покончить с этим как можно быстрей. — Скажи мне, как тебя зовут? Откуда ты? Почему ты здесь, знаешь? Медленно шагая к шуму, Яков сжимал края брюк, то-ли от злобы, то-ли от волнения. Невнятное изображение малознакомого лица обретало краски, а проклятый, опуская голову перед мужчиной, глядел на носки грязных и заношенных ботинок, не осмелившись столкнуться взглядом. Наконец-то губы отлипают друг от друга, а молчаливое дитя позволяет себе заговорить. — Яков, — кратко отвечает, нежели представляется, мальчишка, преподнося ладони к груди. Он прекрасно знал почему он тут, да и человек по ту сторону знал очевидный ответ на этот вопрос. Голова плавно поднимается чуть выше, демонстрируя изуродованное лицо собеседнику. Он видит перед собой лицо мужчины, возможно уже знакомо ему чуть ранее, а глаза машинально жмурятся от резкого прилива освещения. — Умереть? — сухо задается вопросом он, с надеждой глядя на священника. ⠀⠀Словно ангелы с небес, спустившись на землю, хор начинает петь, шатаясь под ритмичную волну из стороны в сторону. Женщины держат верхнюю ноту, а мужчины занимают бас. Ритмичные хлопки в ладони сопровождаются громким песнопением, а церковные скамьи приобретают своих заинтересованных владельцев. — Громче! — слышится приказ со стороны поддатого слушателя. Кто был пьян, кто сидел с улыбкой на лице, готовясь к долгожданному моменту, а кто-то сохранял спокойствие. Признаться, Александра всегда удивляла безответственность и отношение людей к распитию на территории церкви, бессовестно просиживаясь с одурманенной головой в момент служения. Он скрывает свое недовольство к слушателю, который соизволил прийти раньше времени, восседая на скамье. Саша дожидается окончания репетиции первого псалма, не желая вмешиваться в проигрыш, подпевая себе под нос до тех пор, пока не наступает временная тишина. Разговор, обсуждение недочетов, искренние и наивные улыбки, — все это так знакомо. Но именно сейчас мужчина не чувствует того спокойствия, которое вошло в его жизненный цикл. Волнение, словно вот-вот и что-то произойдет, не дает спокойно вздохнуть. Что-то терзает, загадочно держа интригу. Он поднимается на ноги, чувствуя, как в области живота становится просторно, а брюки вот-вот и спадут на пол. Мысленно чертыхаясь, после чего дав себе пощечину, Александр спешит отыскать спасение в непристойной ситуации. Не хватало лишиться собственных брюк прямиком на сцене лишь из-за личных неудач.