Бог проклятых

Patrick Dostoevsky В голову приходит мысль о том, что Саша успел набрать пару лишних килограмм, но вина ту же секунду опрокидывается на ненадежный ремень. Без лишних слов мужчина покидает репетицию, решившись заняться устранением особо важной проблемы. Единственное, что приходит в голову, — ближайший подвал, который служил складом для церковной собственности, где валялось черт знает что, начиная с картофеля, заканчивая тряпками. Стараясь придерживать штаны, Уман благополучно спускается в подвал, бесшумно прикрывая за собой входную дверь, шагая вниз по ступеням, глядя под ноги, дабы не наткнуться на лишнюю опору. Фонарик, который был взят до этого, освещает тусклое помещение. Чувствуя, как ступени кончаются, Александр поднимает голову в сторону двери, вздрагивая от неожиданности, замечая перед собой человека в фиолетовой рясе, с вышивкой креста на рукавах, тем самым давая о себе знать. Он прекрасно знал его как священника, пересекаясь с ним на просторах церкви в момент репетиции или дежурства, но имя ему было не дано. Левая рука сжимает порванный ремень, а правая светильник. Неловкое положение вынуждает приподнять брови, чуть разинув рот. — Я...,— протягивает Александр, словно придумывая отговорку, — Прошу прощения, святой отец, если помешал Вам, — ком в горле застревает, а взор позволяет настырно разглядеть священника. Взволнованный вид, словно тот увидел нечто ужасное, некая неповоротливость, составляя психологический портрет. — Святой отец, все хорошо? *** Manyagggo Ребёнка звали Яков. Библейское имя, означающее "следующий за кем-то". Как иронично. Фигура, сгорбленная, грязная, источающая запах стыда и грязи, стояла в полный рост, не решаясь поднять головы. Хрупкий ребёнок, забитый и загнанный, в сырой комнате для преступников, осужден за своё уродство и беспомощность. И когда Яков, сухими от жажды губами, произнес следующий ответ на вопрос, всё внутри у Егора похолодело. Какое ужасное слово "умереть" из уст ребёнка и сколь много в нём...надежды? Невозможно представить более жаждущего жить существа, чем маленький человек. Это стремление помогает выжить, развиться, быть в безопасности и впитывать жизнь, как губка! Но этот ребёнок был сломлен, как не получившаяся у мастера игрушка, она будто стояла в углу, прислонившись к холодной стене и ждала, пока её сожрут крысы. Она не просто ждала, она надеялась, что это произойдет как можно скорее. Ребёнок поднял голову. Острые черты лица священника стали ещё напряженнее, он всматривался в лицо Якова без страха, без любопытства, без презрения, он смотрел в умные, наполненные болью глаза твердо, уверенно, не отводя взгляда. Малыш щурится, но смотрит в ответ. Возникает пауза, от которой сводит желудок. — Ты не умрешь, — выпалил мужчина, закрыв глаза и прерывая этот наполненный болью контакт, — Пожалуйста, делай всё, что я тебе скажу и останешься жив. Он вложил в сказанное максимум твёрдости и доброты. Он знал, что мальчишка может не поверить ему. Но если он наберётся храбрости (чего не помешает самому Егору), то они оба останутся живы. Егор Бортник был самым богопослушным священником, назначенным в ряды исполнителей самых важных заданий... и именно он, стоя перед униженным творением Божьим, не видит ничего священного в том, что приказано. Он не согласен. Церковь, это не виселица, певцы - не вороны, а священник не палач. И рука его, не нож. Его пробрала дрожь. Было немыслимо представить, что он может ослушаться приказа, его вышвырнут из церкви и он потеряет всё, что имеет. А затем, начнут преследование, длинною в целую жизнь. Сколь велики регалии священнослужителей, столь страшны наказания, при нарушении правил. Но где здесь Бог? Где здесь БОГ?! Вдруг, послышались шаги по лестнице. Егор мгновенно изменился в лице, сделал шаг назад и принял выражение, которому, казалось, учат любого церковного служащего - полная, пугающая непроницаемость. Вошедшим мог быть кто угодно, но представителя клироса увидеть он явно не ожидал. Холодный взгляд скользнул по фигуре вошедшего и, запнувшись о поддерживающую брюки руку вернулся к приятному, светлому лицу вошедшего. Они часто видели друг друга в проходах и на службе, но знакомы не были. Лицо смягчилось, никакой опасности нет, но лучше разойтись сию секунду, для предотвращения неловких расспросов. Хотя, возможно, певчий, придерживающий штаны, боялся их не меньше... — Я..., — начинает мужчина, вызывая паузой легкое раздражение, — Прошу прощения, святой отец, если помешал Вам, — Не помешал. Я уже закончил, — Бортник расправил плечи и плавно направился к выходу. — Святой отец, всё хорошо? — а что, так сильно видно по глазам? Это плохо. Либо, этот человек очень проницателен. Ему можно доверять? — А у Вас? — многозначительно парирует Егор, оборачиваясь и снова опуская глаза на штаны вошедшего, - На самом деле, есть кое что, о чём я должен с кем-то поговорить, — священник тяжело вздохнул, закрывая задвижку-окошко в камеру Якова и отходя от двери, жестом пригласил певчего проследовать за ним. — Сегодня вечером состоится обряд, на котором мне предстоит вынести смертельный приговор ребёнку. Кроме того, что он родился уродцем, он никому вреда не причинял. Ваши мысли? — не то чтобы ему сильно нужно было мнение чье-то, но в такой момент, лучше подключить вторую голову со стороны... Варианта два - он окажется послушным и робким, скажет, что нужно выполнять приказ. Тогда пусть идёт ищет ремень и идёт куда шел. Если они сойдутся во мнениях, то, возможно, сообщники будут как нельзя кстати. Но ремень, все-таки, пусть все равно найдет, не падающие штаны пригодятся при беге... *** Patrick Dostoevsky — Ты не умрешь, — неожиданно произносит священник, — Пожалуйста, делай всё, что я тебе скажу и останешься жив. Ты не умрешь. Услышать такое от человека, который произнесет последние слова перед твоей смертью, весьма нежданно, правда? Яков мог только гадать: истинна это или очередная попытка внушить лучик надежды, разрушив его ради собственной утехи? На лице ребенка возникает недопонимание. Взгляд исподлобья не отрывается от человека за решеткой, разыскивая в чужих глазах ответ. Он ждет продолжения реплики, ждет, когда ему наконец-то объяснят в чем суть сказанного, ждет хотя бы слово, которое развеет эту мертвую тишину, сопровождающуюся треском пламени фонаря. Яков давно привык к обману, который окружал его со всех сторон, будь это родная мать или торговец в местной забегаловке, но только надежда в этот тяжелый момент способна придать уверенность в спасении, умерев последней. Пока она течет по твоим жилам, ты жив. Мальчик делает шаг ближе, словно позабыв о своем обреченном состоянии, смиренно выслушивая старшего. Вот только дождаться ожидаемых слов он не успевает. Слышится чужой топот по лестнице, а догадки тому, что спускаются именно за ним, — обретали убежденность до того момента, пока грубый мужской голос не извиняется за внезапное появление, что могло потревожить одиночество священника. Они тут только втроем, но знает ли это незнакомец за стеной? или желание строить из себя дурака вошло в инстинкты? *** Непроницаемый взгляд мужчины бегает по Александру, на незначительный момент обратив внимание на брюки, которые тот пытался придержать, дабы те не упали окончательно, оставив Сашку и без участия в хоре, и без источника тепла. Ощущение неловкости сгущает краски. Сейчас ему хотелось меньше всего показаться в таком виде на глазах богослужителя, а уж тем более чувствовать его взгляд в столь близком для Умана месте, стоя в сыром подвале, где с трудом удавалось разглядеть и лежачий камень. От холодного взора внутри все сжимается, словно он провинился во грехе, дожидаясь вердикта перед осуждающим взглядом. Лицо священника после обретает более мягкий тон, от чего воображаемый булыжник спадает с души, позволяя облегченно вдохнуть. Хотелось поскорей дождаться ухода мужчины, приступив к поиску какой-либо тряпки, что временно послужит заменой рваного ремня, но язык действует по своей воле, решившись поинтересоваться о подозрительном состоянии служителя. — А у Вас? — встречный вопрос не заставляет долго ждать, а взгляд, что полон важности, в очередной раз дарит свое внимание брюкам представителя клироса. Да что-же это такое. Переминаясь с ноги на ногу, Александр на миг преподносит кулак к губам, издав из уст кашель, после чего ту же секунду кладет её на брюки. Наверное, это был просто риторический вопрос, ответ на который Егор знал еще с самого прихода Умана, но Саша лишь качает головой, поспешив ответить, что все в порядке. — На самом деле, есть кое что, о чём я должен с кем-то поговорить, — он задвигает дверное окошко, протягивая рукой в сторону, тем самым приглашая вошедшего на диалог. Без лишних на то слов, Уман отвечает согласием, все в том же неудобном положении шагая за Бортником. До ушей доходит повествование о ближайшей казни проклятого дитя, речь о котором мужчина понял с первых строк. Устраивать из места для служения Господу Богу место для убийств невинных душ, превращая прославляющий хор в предсмертное пение, а слушателей в наблюдающих, не боясь Божьей на то кары? Общество идет по швам, образуя трещину. Он слушает его, глядя под ноги, пытаясь переварить сказанное. Мысли окончательно сбиваются с толку, перемешавшись с множество вопросами, ответы на которые получить удастся не так сразу. Внутри бушует злоба, непонимание, которое при этом сочеталось с отвращением к лицам, что окружали его каждый день. Возможно ему удавалось пересечься с человеком, которому взбрела в голову столь пугающая идея, а что еще, возможно, хуже — контактировать с этим отродьем. Он останавливается, стоит священнику задать вопрос. — Ваши мысли? Убедившись, что Егор полностью сосредоточил внимание на словах представителя клироса, Уман плавно поднимает взгляд вперед, в пустоту. — Это было ожидаемо, — тяжело вздыхает Шура, в очередной раз покачав головой, — Люди готовы грызть друг-друга лишь потому, что отличаются друг от друга. Они суеверны даже на трезвую голову, — на лице возникает грустная усмешка. Одарив вниманием священника, Александр выпрямляет плечи, — И Вы готовы быть соучастником в убийстве «уродца» только потому, что от Вас этого требует народ? — задается очевидным вопросом мужчина, после чего оборачивается в сторону, стоит только услышать детский кашель. Все встает на свои места, а догадки о том, что же мог делать священник в подвале, стоя напротив двери, которая вела на склад, исчезают. — Он уже там? — взмахнув головой в сторону закрытой двери, якобы указывая на неё, Саша преподносит фонарь ближе к лицу, желая разглядеть собеседника в полном очертании. *** Manyagggo — Это было ожидаемо, — вздохнул певчий, устремив спокойный взгляд в пустоту. — Люди готовы грызть друг-друга лишь потому, что отличаются друг от друга. Они суеверны даже на трезвую голову. Егор прищурился, вошедший явно не испытывает восторга от местных порядков, хоть, возможно, держится более спокойно и толерантно по отношению к ним. Нужно понимать, что есть все шансы, что ему может быть неинтересно что-то менять. Но он хотя бы в таком случае вряд ли станет мешать планам по спасению ребёнка. — И вы готовы быть соучастником убийства уродца только потому, что от вас требует это народ? - этот вопрос ответил на размышления Бортника, хоть и не смогли не вызвать эмоций: — Нет, не готов, — отрезал священник, дёрнув плечами и неподобающе своему положению взмахнул руками и хлопнул ладонями по бёдрам, — Не готов! Он выдержал пару секунд, чтобы овладеть эмоциями и продолжил уже более сдержанно: — Я не готов участвовать в этом цирке, даже если это будет стоить мне... — голос стал тише, — Жизни. — Он уже там? — догадался певчий. — Да. Мне нужна помощь. Егор порывисто направился к камере мальчика и открыл окошко. — Взгляните, — он быстро кивнул в сторону Якова, — Вот он. У него есть имя. Его зовут Яков. Взгляните в его глаза! Зачем его смерть Богу? Зачем его смерть людям? Кому от этого станет легче? Да лучше пускай он живет свою жизнь дальше, чем позволит вычеркнуть себя из неё так легко! — Егор все же не смог справиться с одолевающими его эмоциями и смотрел на спокойное лицо коллеги с неприкрытой мольбой о помощи. — Я всё сделаю сам. Вам не придётся рисковать ничем, Богом клянусь, только дайте нам место, где мы сможем укрыться от преследования. Потом мы уйдём, когда все утихнет и отправимся куда-нибудь подальше от этих мест. Егор протянул руку к певчему с раскрытой ладонью: — Меня зовут Егор Бортник. Надеюсь, на Вашу помощь. Сердце стучало так, что священник его слышал. Бух-бух-бух-бух. Он всегда был излишне эмоциональным и порывистым, спокойно жить, соблюдая закон и бояться перемен это, к сожалению или к счастью, не про него. Лучше рискнуть своей жизнью, чем предать себя и здравый смысл. — Скажите, куда нам идти, когда всё начнётся и уведите их по ложному следу, если представится такая возможность, прошу Вас, — Егор выдохнул и сказал куда более спокойно, обращаясь в открытое окошко, — Надеюсь, ты бегаешь быстро, Яков.