Бог проклятых

Patrick Dostoevsky — Нет, не готов. Не готов! — священник поддается чувствам, эмоционально хлопнув себя по бедрам. Ожидаемый ответ ничуть не удивил Александра. Кому хочется быть причастным к неосознанному убийству безвинного ребенка, если ты не лишенный рассудка человек? Совесть мучала не только священника, но и Умана, который без собственного согласия собирался принимать участие в предсмертном хоре. И без того бессонные ночи не позволят уснуть Александру в ближайшее время, если задуманная казнь осуществится уже сегодня. — Я не готов участвовать в этом цирке, даже если это будет стоить мне жизни, — сумев сдержаться от очередного пыла аффекта, собеседник продолжил. Если бы не тусклый свет, то удивление можно было прочитать на лице певчего. Жертвовать собой ради чужого для тебя человека, что был рожден для ежедневных издевательств, представляя из себя самого настоящего урода? Пускай это были лишь слова из уст всполошенного, но и этим все было сказано. Кажется еще не все погрязли в гнилой ячейке общества. Он подрывается с места, словно стоя на горячих камнях, шагая к той самой двери, к которой держал путь ранее певчий, открывая окошко, кивая в сторону маленького отверстия с предложением взглянуть на проклятого. Саша послушно и без спешки направляется к дверце, продолжая активно держать край брюк, которые нуждались в поддержке. Дойдя до цели, он заглядывает в ранее предоставленное ему место, замечая сидящий на полу силуэт. Не стоило прикладывать больших усилий, что-бы понять кто именно послушно дожидается своего часа. Мальчик оборачивается, без сил поднимаясь на ноги, будто дожидаясь разрешения подойти, настороженно приближается к священнику и представителю клироса, с ожиданием вердикта глядя на мужчин. Пальцы касаются сырой двери, не сводя взгляда с ребенка, от чего внутри все сжимается, а в горле ощущается ком шерсти, подобно коту. Внимание охватывает Егора, который окончательно поддался. Яков. Его имя Яков, а не Проклятый. Пускай внутри все бушевало от сказанного священником, кололо от детского взгляда полного надежды, но лицо Александра оставалось спокойным, словно ничего и не было, словно он послушно ждал конца речи, дабы заполучить долгожданную вещь и скрыться с глаз. Священник замолкает. Александр хочет сказать хоть слово, но проглотив язык не может, благо тишина не заставляет долго ждать. — Я всё сделаю сам. Вам не придётся рисковать ничем, Богом клянусь, только дайте нам место, где мы сможем укрыться от преследования. Потом мы уйдём, когда все утихнет и отправимся куда-нибудь подальше от этих мест. Быть соучастником побега, открыто врать народу, приютив богослужителя и отверженного, приняв их с распростертыми руками до того момента, пока все не утихнет? А если взбучка будет продолжаться вечно, а если люди захотят этой крови с полной страстью? Уман оборачивается в сторону Бортника, пройдясь по очертанием лица, столкнувшись с мужчиной взглядом, в котором читалась просьба о помощи. Он единственный, кто имеет сострадание и чувство совести, единственный, кто может помочь нуждающемуся, единственный, кто готов пожертвовать собой во благо чужой судьбы. Казалось бы, оставь эту идею, живи своей унылой жизнью, сбеги как трус, откинув мысли о дальнейших планах, но кто как не он способен прийти к пониманию. Губы поджимаются, взгляд падает, разглядывая рясу священника, после чего возвращается на место. Он качает головой. — Неужто Вы действительно готовы к такому серьезному решению? Нужно понимать на что Вы идете, и быть готовым к бунту, святой отец,— удостоверивается Уман, протягивая ладонь в ответ, соприкасаясь с теплыми пальцами священника, благополучно пожимая её, — Саша Уман, — он отстраняется, а в руке священника остается серебряное колечко с привязанными на тугую веревочку ключами, — Второй ключ слева, — разворачивается мужчина спиной, одним только выдохом потушив легкое пламя огонька, — Третий дом около пекарни. ⠀*** В это время в церкви *** Христос ждет вердикта. Помещение давно было забито людьми, даже более, чем когда-либо, желая насытиться чужой кровью. Женщины в длинных винтажных платьях, мужчины в темных деликатных костюмах, словно на поминки. Сейчас, зная для чего они были собраны в этом месте, дружелюбно улыбаясь друг другу, не сделав хотя бы вид сожаления, становилось гадко. Свечи горят, все усаживаются по своим местам, занимая первые ряды, дабы почувствовать столь специфичное шоу во всех красках, а Саша, который в первую очередь покидает подвал подальше от чужих глаз, находит пару тряпок, скрепив их в одно целое, с благом шагая к клиросу. Двери открываются, рядом никого нет, кроме старушки с ветошью в руках, которую певчий задевает плечом. — Прошу прощения, — с извинением оборачивается Александр, разводя руки по сторонам с поклоном, словно съязвив и ускоряет шаг к хору, который только начинал припев. Неприятный осадок и чувство волнения остались после серьезного разговора, что состоялся в подвале. Голова ходила кругом, на миг сгенерировав мысль, что это была лишь фантазия Умана, но увы. Прикрыв глаза, сделав глубокий вдох, он подстраивается под тембр и соединяется с остальными голосом. Сейчас они закончат петь, приведут отверженного, которому должны воткнуть кол в сердце, предоставив речь священнику, но только Саша знает о том, что все пойдет не по плану. На втором ряду виднеется женщина, знакомая ему как мать проклятого, которая сидела рядом с мужчиной в усах, держа в руке белоснежный платок. Слова псалма, которые те повторяли каждый Божий вечер, уходят из головы. Взор падает на второго, третьего, пятого, седьмого человека, точно разыскивая в этой толпе знакомые лица. На незначительную секунду он замечает уже знакомого человека в рясе, что вышел следом спустя несколько минут, встретившись взором к взору. *** Manyagggo Певчий интересуется, в самом деле ли готов Егор на столь радикальный поступок. Готов. Это видно по глазам священника, по тому, как он придерживает рукой дверную ручку и перекрывает плечом край двери, готовый защищать хрупкое дитя по ту сторону. У Егора не было детей. Он был одинок, самодостаточен, ведь у него есть Бог и... теперь уже была Церковь. Когда у тебя есть Господь, тебе не нужны дети, женщины, мужчины, семья. Твоя семья это иконы и твой крест на груди, связующий тебя с тем, чья воля сильнее твоей и любого, кто существует на этой планете. И ему было страшно, невероятно страшно ощутить себя вне этих стен. Он осознавал, что не будет больше жить как раньше. Но этот ребёнок был словно соломинкой, удерживающий его в контакте с Господом. По настоящему. Без лицемерия и жестокости. — Саша Уман, — представился мужчина. Крепкая тёплая ладонь пожимает руку Бортника, вселяя уверенность в том, что всё пройдёт успешно. Этот певчий успокоил своим прикосновением Егора, от него исходило тепло и надежность, что впервые встретилось священнику в такой концентрации. Ключи от его дома приятно охладили ладонь. Егор кивнул, — Понял. Береги себя. Время ускорилось. Певчий ушёл, тень его скользнула по лестнице и скрылась, а священник, в последний раз взглянув на Якова, поймал его взгляд на секунду, молча закрыл задвижку и стремительно вылетел из подвала, направляясь в свои покои. *** Христос приколоченный к кресту церкви, смотрел вниз, сквозь кровлю на расписанный золотом алтарь. На наряженных гостей и стоящий рядами клирос. На то, как взволнованны и радостны люди. И слёзы его текли по его щекам, скатывались по скуле и падали вниз, прожигая дыры в душах всех тех, кто был в зале. Каждый из них чувствовал сердцем, что происходит что-то ужасное, но никто не осознал этого. *** Егор стоял обнаженный посреди своих покоев, в последний раз глядя на наряд, в который положено облачаться во время богослужения. И душа его тоже была обнажена. Требовалось настроиться. Литургическая одежда надевалась всегда с особой молитвой, которую и произнёс в последний раз священник. На худое, поджарое тело надета сутана, амикт, альба, манипул, на каждый элемент произносились отдельные фразы, после чего в завершение произнесены гордые слова богослужителя: «Иго Моё сладко, и бремя Моё легко, даруй мне нести их так, дабы заслужить милость Твою». В последний раз смотрел Егор на себя в этом облачении и внутри его терзали множество мыслей. Ему действительно нужна поддержка Бога. И если он на правильном пути, Господь протянет руку помощи и выведет их невредимыми за пределы этого события и сохранит им жизнь. В последний раз вздохнул он перед выходом и толкнул двери в зал. Зрители увидели человека в торжественной золотой одежде, держащего перед собой крест. Он смотрел перед собой спокойным, ласковым взглядом, не фокусируясь ни на ком из присутствующих. Он медленно шёл, гладя в глаза Богу. Господь улыбался ему, сквозь черепицу, даруя ему своё благословение. Егор знал хорошо свою роль. Величественно и одновременно покорно перед ликом Божьим он предстал перед залом, как судья перед заседателями. Воцарилась тишина, от которой у каждого возникло чувство опустошения. Кто-то закрыл глаза. Время было готово идти в обратном направлении, но выбор сделан. И вот в гробовой тишине раздался звук отворяющегося засова. Открылась дверь и показалась хрупкая фигура виновника этой процессии. Хор начал свою «похоронную» песнь. Якова, переодетого в белое длинное платье, с надетым на голову мешком, вели со связанными перед собой руками двое крепких, высоких мужчин. Грубо толкая его между лопаток, они заставляли его обессиленное тело двигаться быстрее. Ребёнка развернули к зрителям и рывком сняли мешок, показывая его лицо всем желающим. Толпа ахнула и стала переговариваться между собой. Священник попросил тишины. Все послушно закрыли рты и стали внимательно наблюдать за происходящим. Подведя уродца к алтарю, его уложили спиной на длинный стол, застеленный белоснежной, расписанной золотом скатертью. Егор опустил глаза на ребёнка и они встретились взглядами. «Милое дитя, прости меня за это, скоро всё закончится» мысленно сказал мужчина Якову и обратился к публике: — Бог собрал нас здесь для того, чтобы избавить нас от исчадия ада, что вы видите перед собой. Богу не угодно уродство, ведь то, что уродливо, то проклято, как гласят писания. Егор выдержал паузу и продолжил, перекрещивая лежащего перед ним ребёнка. — Пусть Бог не оставит тебя, дитя, пусть Бог не оставит нас, поддержит в нашем действии и простит нас за наши грехи. Пусть наш гнев не обратится в болезнь, пусть наша воля, не станет нашей раной, пусть эта смерть, не станет приговором для нас. Пусть это дитя спит спокойно в земле нашей и не вернётся дух его к нашим детям. Пусть будет сон его вечен. Упокой, Господи, душу его. Аминь. Острое лезвие, лежащее на столе подле ребёнка, было холодным. Оно словно принесено из того же сырого подвала, откуда и привели Якова. Егор взял лезвие в руку и обратился к потолку: — Благослови, Господь, руку мою и миссию мою благослови. И рука опустилась вниз резко и без промедления. По косой лезвие скользнуло, минуя нежную кожу, прямиком в веревки, связывающие мальчика. Бежать. *** Patrick Dostoevsky Двери величественно открываются, пропуская за собой долгожданную особу. Кто-то с интересом оборачивается назад, не сводя глаз с фееричного священника, кто-то продолжает смотреть вперед будто марионетки без дела, а Саша молчал. Перед ним словно пали другие, а осознание того, что он стоит на сцене, пропало. Он погружался в раздумье, стараясь не вести себя отличительно от других. Прокричать о том, что он — предатель, сдать Егора с потрохами, предательски кинув ножем в спину, — об этом не было даже и мысли. Он был уверен в своем поступке. Терять ему все равно нечего. Не смотря на то, что Саша не был богослужителем, он до сих пор был одинок, проживая в полном одиночестве, внушая себе то, что полностью доволен отсутствием подручных. Наверное у Егора же была семья, иначе других инстинктов ему не понять. Не может человек быть настолько богобоязненным, решаясь на такие поступки. Он продолжает шагать, сжимая пальцами крест. Холодный взгляд внушал смешанные чувства. Подобно человеку, что примеряет одну маску за другой, мужчина вызывал мурашки по телу, образуя из себя персону, с которой и шутка плоха и слово страшно, но в какой-то момент, нужно только перейти на откровение, как он превращался в эмоционального человека, для которого чужая невинная и нетронутая грехом жизнь дороже своей. Так просто взять и сломать все влияние перед собой ради непринятого обществом человека. Он вызывал восхищение, пускай и хватило только пару минут, что-бы проанализировать эту личность. И вот, шагая между сидящими, словно Моисей через Красное море, священник доходит до цели. Другое одеяние бросается на глаза моментально, но сейчас совсем не до этого. Хор замолкает, стоило только тому подняться на сцену, предоставив себя во всей красе. Все ощущалось как игра: речь, которая не повлияет не на что, лишь придав эпичность происходящему и внезапный побег. Страшно представить что станет с ним если вдруг его поймают на руках с Яковым, обвинив в измене. Тогда на кладбище прибавиться еще два гроба с одинаковой датой кончины. Дурные мысли лезут в голову Александра, который, как и все в этом окружении, затаили взгляд на священнике до тех пор, пока не появляется более значительный персонаж Шекспировской драмы. Двери раскрываются, а хор, неожиданно для одного из членов клироса, начинают петь. От самого представления того, что эти люди, которые так долго находились в коллективе с Уманом, поддерживают задуманную идею народом, при всем этом продолжая ступать на порог церкви, становилось неприятно. Хотелось забыться, сбежать от этого несчастного места, начав новую жизнь в другой обстановке... но что-то держало за руку, не позволяя отправиться прочь, словно проклятие или чувство обязанности. Входит маленькая фигура с мешком на голове. Робкое и слабое создание шагает вперед, не нуждаясь в лишних, что-то демонстрирующих, подталкиваний. Шагал как Иисус с крестом на плечах. Для него была лишь темнота, которая наверняка была желанна, нежели ловля презренных взглядов. Белая длинная накидка мешалась под ногами, заставляя чуть путаться, будто-бы те не могли дать чуть покороче. Он останавливается...нет, его останавливают, сжимая худое плечо, насильно разворачивая к публике, моментально стягивая с его головы мешок, так и крича: «взгляните на этого урода! проклятый самим Богом! Окстись!» *** Очередной шепот, словно в первый раз, пальцы бестактно указывают в его сторону, а на лицах уже знакомых ровесников красуются улыбки. Яков привык к шепотом за спиной, к унижениям, которые доносились до него каждый день, как в стороне, так и прямо в лицо. Будь он постарше, прожив гнилую и полного дерьма жизнь, наверняка был бы рад собственной смертью, но сейчас перед ним открыты просторы достижений, не тут, так в другом месте... но, видимо, судьба усмотрела именно такой исход событий. Хотелось рыдать, но не было сил. На глаза попадается мать, которая тот час же отводит взгляд от сына своего единородного, не желая стыдливо краснеть. Он замечает, как плечо женщины обнимает отец, прижимая её к себе плотнее. Он смотрит на него, а Яков смотрит следом, не понимая за что. Он недоумевал почему они заняли вторые ряды, а не пытались поднять тревогу, моля о пощаде. В районе плеча чувствуется чужая рука, которая, сжимая его, разворачивает в сторону алтаря. Шаг по лестнице и он доходит до длинного стола накрытой скатертью с золотыми узорами на ней, рядом с которым стоял священник. Он не до конца понимал всей ситуации. Была ли эта сценка, разыгранная специально для него, а может настоящий план побега, но надежда стояла на первом месте. Он ждал, что ему помогут. Яков послушно ложится на стол, чувствуя, как длинные волосы мешаются на лице. Их взгляды встречаются, а дыхание Якова превышает стандарт. Все тот же взгляд надежды, вместе с усталостью, не дает покоя. Голова благополучно отворачивается, глядя в темный потолок. Ему нечего вспомнить перед смертью, как делают это обычно в драматической пьесе, нечего выкрикнуть, просветив людей, а после взглянув в прощальные глаза родному человеку. Он просто очень устал. Начинается речь. Долгая речь, которую от части и не понял сам мальчишка, что можно сказать не только о детях, но и о пьяных особ, от которых несло за километр. Досчитать до десяти и все пройдет. — Благослови, Господь, руку мою и миссию мою благослови, — слышится финальная речь и замах лезвием. Яков жмурит глаза, бессознательно отвернувшись в сторону. Он делает глубокий вдох грудью, готовившись получить кол в сердце, но все обходится по-иному... *** По залу раздается удивленный ах. Дамы закрывают лица изящными ладонями в белоснежных перчатках, дабы не видеть столь кровавого зрелища, а мужчины покорно глядят с недоумением. Вот только это недопонимание о произошедшем длится до того момента, пока внимание не переключается на рев мужчины сзади, который, в порыве рвотного порыва, вероятней из-за выпивки, накрутив себя на тошнотворное зрелище, раскрывает окно на распашку, не желая пачкать священный зал. Холодный ветер проникает в комнату, усиливая суету в помещении, попутно сдувая пару горящих свечей в левой части, роняя их на пол, от чего часть подскакивает на ноги, не желая обжечься, возможно еще горящими, свечами. Начинается балаган, в котором недовольные высказывание обращаются в адрес пьяного существа, а спор усиливается. Александр, с готовностью в неизвестность, подскакивает на ноги, бросив взгляд на священника и ребенка, который, вцепившись ему в руку, продолжал лежать на столе, переключает внимание на круг людей. Нужно задуть все свечи, потому решение Умана падает на то, что-бы открыть окно в левой части, потушив важную часть света разом. Он повторяет те же действия, чувствуя порыв ветра, вызывающего мурашки по телу. Свечи, поставленные вдоль окон, скатываются, погаснув еще на долгий срок. Осталось бежать, пока люди крутятся в недоумении. *** Manyagggo Свечи падают на пол, перекатываясь и угасая. Половина зала погружается во тьму. Егор почувствовал, как Яков вцепился ледяными руками в его рясу и рывком поднял его на ноги, стягивая со стола. Следом скинул верхнюю часть своей одежды и пнул под стол, она очень помешает бежать и прятаться. Раздался второй стук раскрывшегося окна. Быстрый взгляд в ту сторону обнаружил певчего, дёрнувшего за ручку. Оставшиеся свечи сдуло и часть из них так же попадала на пол... как вдруг что-то задымилось. Дым стал подниматься к потолку, воцарилась паника. Женщины, подбирая юбки руками, хватали мужчин за руки и уносили ноги. Огонь распространялся очень быстро, пожирая деревянные скамьи и все, что было вокруг. Жадные, горячие языки пламени лизали блестящие церковные убранства, уничтожали ручную работу мастеров иконописцев, стирали с земли зал, в котором вместо служения Богу, служили собственной гордыни и эгоизму. Пожар набирал силу, в такой тьме и дыму сложно было разглядеть вообще хоть что-то, тем временем двое беглецов уже бежали по узким служебным проходам церкви, держа друг друга за руку. Егор хорошо знал эти ходы и молился, чтобы никто ему не повстречался на пути. Но пожар выкурил всех на улицу и у них была хорошая возможность скрыться, не привлекая внимание. «Надеюсь, Саша в порядке...» подумал Бортник, подкидывая мальчика в оконный проем одной из комнат и вылезая за ним следом. Ночной ветер ударил в лицо, позади слышались крики и треск древесины. «Что же там говорил Уман? Третий дом около пекарни? У него наверняка будут проблемы с этим вторым окном, надеюсь, никто не обратил внимания на это...» Егор тянул за собой мальчишку, ускоряя бег. Пробегая позади пекарни, Бортник, пригибаясь, осмотрелся - вокруг ни души, но нужно быть осторожнее, в любой момент из-за криков на улице может проснуться кто-то из спящих и тогда их поймают прямо здесь. Пробежав, осторожно припадая к земле, два дома после пекарни, к третьему они подошли уже задыхаясь от бега. Мимо пронеслись трое рослых мужиков, с пустыми ведрами - бегут помогать тушить и им было не до двух сгруппировавшихся на земле беглецов. Адреналин обжигал вены изнутри, было так страшно, что перехватило дыхание. Егор достал заветные ключи, привязанные к кольцу и подполз к двери, просовывая один из них в замочную скважину. Певчий говорил про какой-то второй ключ слева, но в связке было не понятно какой из них второй, да и не было времени разбираться. Один не подошёл, второй тоже... черт, если кто-то заметит... отлично! Третий ключ провернулся внутри двери и механизм сработал и открылся. — Бегом внутрь, — прошептал Егор мальчику, пропуская его вперёд и прокрался следом, запирая за собой дверь. Спаслись. Всё позади. Бортник повалился спиной на стену и пытался отдышаться. Он не помнил вообще когда в последний раз столько бегал, сердце готово было выскочить из груди. — Ты как? — он перевёл взгляд на Якова, бегло осматривая его, — Цел? Когда дело сделано, начали приходить новые мысли про последствия такого побега. Сгоревшая церковь, сбежавший священник и проклятый мальчик... будут думать, что мальчик проклял церковь, а священник тем временем уверен, что именно Господь помог им беспрепятственно покинуть здание. Как там певчий? Удастся ли ему отстоять свою невиновность в поджоге и вернётся ли он домой? Если он не вернётся сегодня ночью, то, возможно, не вернётся вообще... — Меня Егор зовут, — мужчина устало улыбнулся парнишке, кивая, — Мы с тобой здорово влипли, но это не страшно. На рассвете нужно будет двигаться дальше. За окном не затихали крики и лязгание вёдер, по звуку казалось, пожар мог перекинуться на соседние здания. Божья кара во всей своей красноречивости... *** Patrick Dostoevsky Сейчас мало кого волновала казнь проклятого. Все пытались спасти собственные жизни, не желая гореть в огне символично мученикам. Они были на грани смерти, буквально поменявшись местами с уродцем... вот только, если безгреховный ребенок был невинен и чист, то они были уродливы и грешны. Упавшие на пол свечи поджигают покрывало скамей, а жар цепляет собой шторы, распространяясь как зараза по помещению. Женщины вопят в страхе, стремясь к выходу, хватая под руку спутников, мужчины берут инициативу на себя, бегая за ведрами с остужающей водой. Была ли это воля Бога, надменная кара над людским народом, или нет, но справедливость вставала на свои места. Несомненно, терять свой второй дом, место, где проходила часть твоей жизни, играя роль соучастника в пожаре, было сумрачно, но не сумрачно ли контактировать с местом, где был распят безвинный уродец? уж лучше пусть все сгорит до пепла, чем превратится в виселицу. Яков жив. Живее всех живых. От понимания ему хотелось ликовать, искренне улыбаться как в первый раз, но посторонние крики и спешка не позволяли сделать это. Он еще не осознал все окончательно, не мог представить дальнейшей судьбы в изгнании, потому происходящее навеивало потрясение. Запах дыма бьется в легкие, заставляя жадно глотать воздух. Голова ходит кругом, но нет времени падать. Мужчина рывком поднимает Якова на ноги, стягивая с себя лишний элемент одежды, пользуясь моментом. Они бежали вперед, держась крепко за руки, по крайней мере Яков сжимал ладонь Егора с оставшейся силой, двигаясь вдоль коридора. Он отставал, но всеми силами пытался подстроиться под старшего. Ноги отказывали, вынуждая предательски падать, но мысль о свободе придавала силы. Они почти рядом, почти у выхода из воспламеняющегося здания. Добежав до упора, Яков вылезает через окно, а следом и его путеводитель. Буйный ветер морозит, сдувая края легкого белого платья, словно проникая под кожу. Запах гари превращается в свежий воздух. Якову приходится чуть прикрыть рот, дабы не было слышно его отдышку, пускай за криками и не услышать даже гудение трубы. Он не хочет оборачиваться, довольствуясь, — действительно довольствуясь, — испуганными криками людей. Они продолжают бежать, скрываясь в темных подворотнях. Казалось, что вся деревня была собранна именно у церкви, пытаясь затушить её всеми способами, поскольку за дорогу им встречалась лишь пара парней с ведрами в руках. Дом около пекарни. Егор стремительно перебирает ключ за ключом, тревожно и торопливо пытаясь пробраться внутрь. Яков слышит чужие шаги, которые, наверное, образовались благодаря самовнушению под воздействием страха, было пытается дернуть мужчину за длинный рукав, но двери тут же открываются, а двоя без сомнений проникают в дом. — Ты как? Цел? — спрашивает запыхавшийся мужчина, облокачиваясь о деревянную стену. Яков лишь качает головой, сглатывая слюну. В горле пересохло, хотелось пить. Осознание того, что он жив, не мертв, приходило постепенно. За дверью слышатся голоса, которые медленно отдаляются, ведь какое им дело до стандартного для других дома? Он хочет задать встречный вопрос, но боится издать лишний шум. — Меня Егор зовут. Мы с тобой здорово влипли, но это не страшно. На рассвете нужно будет двигаться дальше. Дружелюбная уставшая улыбка дарит надежду за надеждой. Не передать словами всю благодарность, которую испытывал Яков, а если передать, то уже завтра. Они тут, в безопасности, совсем рядом с врагами, но в безопасности. *** Ведро за ведром. Все усердно пытаются потушить горящее здание, выводя от туда женщин и детей. Огонь рос с каждой секундой, окружая внешнюю сторону церкви, не желая останавливаться. Продолжать нет смысла, всё обречено. Александр стоит напротив полыхающего храма, не смев и двинуться с места. Нет той надежды на то, что его еще можно спасти. На душе чувствуется настоящее облегчение, словно стянули с кистей тяжелые кандалы. В ушах все звенит, а огонь страстно полыхает, тянувшись к звездным небесам. Всё встает на свои места. В зрачках отражается пламя, а от мыслей отрывает чужой хриплый голос. — Красиво горит, — зрелый мужчина стягивает с головы шапку, прислонив её к груди, поджав сухие губы. Уман переводит взгляд, который начинал болеть от долгого контакта с огнем, на помешавшего, слабо покачав головой в знак согласия. Действительно, красиво. — Бог с ней, где урод? — привлекая к себе внимание, выкрикивает крестьянин, — Заколем его на месте вместо со святошей! Его кулак стремится к небу следом за пламенем, получая в ответ согласие группы. — Из-за него сгорела церковь! — заявляет человек из толпы. — Я видел как он поджигал полотно! — И освободил проклятого, — поддакивает смуглая женщина. — Убежать они далеко не могли, — продолжает вести речь крестьянин, — Чувствую они где-то тут. Люди разгневаны, настойчиво решаясь взяться за поиски сбежавших, продолжая бесстыдно лгать. Волнение начинает нарастать, а все превращается в сплошную какофонию. Часть людей пытается покончить с огнем, а другая берется за розыск, устроив дипломатический переполох. Дело дрянь. Что еще входило в план Егора? увести их подальше? Уман решает взять все под свой контроль, поддавшись чуть вперед, готовясь произнести импровизированную речь, но ранее замечая чужие взгляды на себе. — Центральный вход был открыт в момент пожара, — импровизирует мужчина, хмуря брови, указывая в сторону от собственного дома. Сейчас он может потерпеть неудачу, в которой подозрение опрокинется на него, а может и пожать руку своей удачливости, сбив с толку людей, — Я уверен, что они побежали в ту сторону, — кончик пальца указывает на дорогу, которая вела к выходу из деревни, уверенно шагая вперед, — Сейчас им важно одно — покинуть город раньше того, как мы потушим церковь. *** Час бесполезной ходьбы. Искали за деревьями, в лачугах, в ларьках, держа в руках фонари, освещая дорогу. Желание найти, наказать извращенным способом, словно люди совсем освирепели, длилось до тех пор, пока уставшие до потери сознания, не объявили таймаут. Подозрение не пало на певчего, скорее наоборот, сделали из него сопровождающего. Народ не контролирует эмоции, поглощая в себя всю ложную информацию, закрывая глаза на реальные догадки. Храм продолжал гореть. Часть была сожжена до тла, другая мучительно продолжала сгорать. Он не останавливается, не планирует подстраиваться к бесполезной борьбе за существование уже потерянного священного места, продолжая шагать вперед. Сейчас его волновало только одно: жив ли святой отец и проклятый. Виднеется родной дом, а шаг значительно ускоряется. В доме не горит свет, пускай весь вид закрывали шторы. Пальцы сжимают ручку, медленно и неторопливо дергая в свою сторону. Открыто. Пройдя внутрь, Александр без шума закрывает источник холода, убедившись, что окна закрыты. Взяв в руки свечу, что лежала на столике в прихожей, он поджигает её, вытягивая перед собой. На двуспальной постели разлеглось маленькое тело, погруженное в сладкие сны, а рядом сидел затейник торжества, опустив голову. Камин, рядом с которым весели белые тряпки на проведенной вдоль веревки, давно перестал дарить тепло, по крайней мере потому, что Александр не нуждался в нем. Подойдя чуть ближе к, возможно, спящему Бортнику, Шура преподносит горящую свечу к лицу мужчины, удостоверившись, что тот точно спит, обойдясь без лишних происшествий, но с шумом спотыкаясь об бревно, которое хранилось под постелью в случае чего, падая на спящее тело.