Эти позолоченные цепи, которые мы носим | Those Gilded Chains We Wear

«Найдя любовь, вы не находите идеального человека, но видя его недостатки, понимате как он прекрасен.» Сэм Кин

***

В следующей жизни я буду кем-то, у кого нет слёзных желез. Благодаря чуду или какому-то божественному вмешательству, Гермиона смогла убедить мадам Помфри, что она чувствует себя неважно и её одолевает сильная головная боль. Медсестра, которая никогда не видела, чтобы Староста приходила к ней по собственной воле, тем более с жалобами на плохое самочувствие, сразу же, как только увидела студентку с покрасневшими от слёз глазами, наказала ей несколько дней соблюдать постельный режим. Это был только второй день в школе, и Гермионе было не по себе от злоупотребления доверием медсестры, но ей просто необходимо было немного личного времени. Амортенция, зелье любви. Чей запах напоминает тебе о том, кого и что ты любишь больше всего. В последний раз, когда она нюхала его в школе, он пах для неё пергаментом, зубной пастой и волосами Рона, но на этот раз? Запах Беллатрикс был настолько сильным, настолько всепоглощающим, что другие ароматы почти терялись в нём. Был только один вывод, который можно было сделать из этого, и для этого понадобилось грубое поддразнивание Джинни, чтобы она, наконец, осознала. Любовь. Как её угораздило влюбиться в Беллатрикс Блэк? Если Амортенция была хоть каким-то индикатором происходящего, то всё началось ещё с Беллатрикс Лестрейндж, сумасшедшей женщины, которую разыскивали за убийства и пытки. Некоторые (многие) всё ещё жаждали, чтобы она заплатила за это, несмотря на вердикт суда. Но дело уже было не только в других людях, не так ли? Речь шла о её собственных чувствах, о её собственном, пусть и извращённом, восприятии бывшей Пожирательницы Смерти. Такая мощь. Такая сильная. И о, такая красивая. И это не выходило за определение физического желания, но любовь? Почему самая сильная и чистая из всех эмоций возникла к такой, как она? Она вспомнила их чудесное времяпрепровождение в гостиной коттеджа Макгонагалл. Беллатрикс снова и снова поражала её быстротой сообразительности и пониманием литературы, которую Гермиона осмеливалась читать, не важно, была ли она магловского или волшебного авторства. Конечно, женщина вела себя гадко, унижала её всё время, но, несмотря на это, их разговоры были первым разом, когда девушка увидела в женщине прекрасного и умного человека. А потом возникли воспоминания о том, как они стояли на побережье, и Беллатрикс рассказала о своих временах в Азкабане. Это был первый раз, когда она почувствовала ранимость взрослой женщины… она была в ней, глубоко внутри, скрытая под многочисленными слоями гнева, жестокости и надменности. Это изменило что-то в Гермионе, то, что никогда больше не будет прежним. Что-то, что привело к этому дню, этому осознанию. Гермиона знала лишь малую часть того, что сделало тёмную ведьму такой, какой она была — что заставило её стать такой, если быть точной. Кто знает: если бы кто-нибудь из их Золотого Трио воспитывался такими методами, могли бы они стать такими же? Дожили бы они хотя бы до такого возраста? Из всего этого, наверняка она знала лишь одно — все сёстры Блэк были невероятно сильными личностями, и уже не столь важно было, родились они такими или стали от безысходности. Кто знает… если бы всё было по-другому, Драко мог быть нашим третьим другом, вместо Рона. Она впервые засмеялась от этой мысли, но упоминание Рона тут же вернуло девушку в уныние. Невозможно было отрицать, что Беллатрикс заставила её почувствовать то, чего она никогда не ощущала рядом с Роном. Все эти месяцы она бессознательно находилась в отрицании более глубокой привязанности к бывшей Пожирательнице Смерти, ведь это было безопаснее всего для сохранения рассудка. Но всё это было не просто физическим влечением, в чём она пыталась убедить себя. Нет, если черноволосая женщина была в хорошем настроении, Гермиона предпочитала её компанию всем остальным, часто забавляясь её острым юмором и не-несерьезным отношением. Но была и другая сторона Беллатрикс, более мягкая и уязвимая, которую она едва успела заметить… Беллатрикс сломалась в её объятиях, впервые на памяти Гермионы. Через несколько секунд после того, как она явилась из комнаты — светясь от счастья, с такой ослепительной улыбкой, от вида которой, брюнетка впала в благоговейное оцепенение. Несмотря на новообретённую молодость, глаза её остались прежними. Что-то было в них такое, в выражении ведьмы, где-то в глубине, что притягивало Гермиону к ней. Настолько, что даже после всех издевательств на острове Льюиса, она всегда возвращалась, чтобы пытаться всё исправить. Чтобы доказать что-то себе?.. О, нет. Чтобы добраться до причины этого безумия и изменить Беллатрикс к лучшему. Гермиона могла, наконец, впервые ясно всё увидеть и признать это. Я люблю её. Я люблю Беллатрикс. Беллу. Белла. Какое неподходящее и в то же время такое точное прозвище. Это придавало сумасшедшей женщине уязвимости, человеческой ранимости — совершенно неожиданный эффект от простого сокращения имени. К сожалению, ситуация касалась не только Гермионы и Беллатрикс. Ещё было всё магическое сообщество, не говоря уже о её собственном окружении — друзьях и семье. И в этом заключалась настоящая проблема. Она сходила с ума, держа это в себе. Кому она могла о таком рассказать? Кому она могла довериться, кто не отвернулся бы от неё за такие чувства? Её лучшие друзья не подходили для такого, как бы больно не было это признать. Гарри готов был смириться с тем, что Беллатрикс может измениться, но это было бы слишком даже для него. Рон… определённо нет. Джинни? Рыжеволосая всегда была рядом с ней, приземляла и окрыляла, когда это было необходимо. Но самая младшая Уизли даже просто влечение Гермионы к женщине считала «странным и сумасшедшим», хоть она и пыталась заставить её признать влюблённость в Беллатрикс. Влюблённость, о которой говорила рыжеволосая, всё равно на порядок отличалась от любви к кому-то. Нет, как бы она ни хотела довериться Джинни, страх потерять лучшую подругу засел слишком глубоко и прочно, чтобы она могла хотя бы думать об этом сейчас. Это может быть той самой последней каплей, которую их дружба не сможет пережить. Семья? Эй, мам, пап, я влюбилась в убийцу! Но не волнуйтесь, она жестока совсем чуть-чуть. Боже милостивый, ни за что! Уизли? Ага, конечно… нет уж. Макгонагалл? Ну, это было бы очень неловко. Тогда она внезапно подумала о ком-то, кто никогда не пришел бы ей в голову ещё три года назад. Забавно, как всё может измениться. — Привет, Гермиона! Мне жаль, что ты заболела. Я принесла тебе «Ловца снов», он для поимки альп. Так они не будут докучать тебе по ночам. — Но разве ловцы снов не для… а, не бери в голову. Рада видеть тебя, Луна, — поприветствовала её Гермиона, принимая сидячее положение со вздохом. Надеюсь, это хорошая идея. Луна, беззаботная и лёгкая, как всегда, прикрепила красиво сделанный Ловец снов к изголовью её кровати со спокойствием, которому можно было только позавидовать. Подарок был выполнен в тёмно- и светло-синих тонах, с нежными блестящими камнями пастельных оттенков, искусно приделанных к светло-голубой сетке. Серые перья трепетали от порывов ветра, врывавшегося из открытого окна. — Он прекрасен. Где ты его взяла? — спросила брюнетка с трепетом, аккуратно прикасаясь к новому украшению своей спальни. — О, я сделала его сама. Я хотела сделать его побольше, но у меня не хватало материалов, — ответила Луна и села на свободное место на кровати рядом со Старостой. Гермиона ошарашено моргала, ей стало практически стыдно за то, что она позвала девушку по скрытым мотивам, а она принесла такой уникальный подарок. — Это… я… это невероятно. Спасибо тебе. — Не за что, — блондинка мило улыбнулась и посмотрела на Гермиону своим отсутствующим взглядом, одновременно очень располагающим и открытым к разговору. Как она могла когда-то говорить что-то плохое о своей подруге? — Прости меня за все те разы, когда у тебя были неприятности из-за меня или когда я говорила ерунду о тебе, Луна. Всё это было неправдой. Наверное, я просто завидовала твоим уникальным талантам и характеру. Я… ты замечательная, я хочу, чтобы ты это знала, — Гермиона выпалила это всё, опустив голову, очевидно, стыдясь своего поведения в прошлом. — О, не страшно, я всё равно не помню ничего такого. Я всегда восхищалась тобой, так что я просто счастлива, что всё сложилось к лучшему, — Луна улыбнулась шире, качая ногами туда-сюда. — Ты хотела поговорить со мной? Чем я могу тебе помочь? — Как ты… Я ведь не говорила… — Ты отослала Джинни, жалуясь на головную боль, а следом мне доставили от тебя секретную записку. Так что я подумала, что ты хочешь видеть меня по какой-то конкретной причине, — пришла к верному логическому выводу блондинка. Гриффиндорка слабо улыбнулась, теребя покрывало своей кровати. Сейчас или никогда. — Знаешь, я всегда задавалась вопросом, как ты можешь быть такой самодостаточной… не обращая ни на кого внимания. У твоей семьи есть своё, прости, что говорю это, необычное видение окружающего мира, и тебя невозможно сбить с толку, никогда. Ты придерживаешься своих взглядов, и это восхитительно. Сейчас, мне бы пригодилось немного твоей стойкости. Очень много, вообще-то, — она вздохнула и откинулась на спинку изголовья. — Зачем? Что-то случилось? Облизав сухие губы, набираясь храбрости, Гермиона закрыла глаза и в первый раз поспешно произнесла это вслух. — Я влюбилась… в кое-кого. В кого-то… не очень обычного, так что, можно сказать, что я влюбилась не в того человека. Луна приложила палец к подбородку, наклонив голову в отвлечённой манере. — Это ведь не Гарри, да? Почти прыгнув в шоке, гриффиндорка быстро подалась вперёд и уставилась на Луну с широко раскрытыми глазами. — Что? Нет! Нет-нет-нет, не Гарри, он мой лучший друг!.. Ну, один из них. Но это не он, точно нет! — О, ну, тогда всё в порядке. В смысле, если бы это был Гарри, это могло стать большой проблемой. Как и Джинни, кстати, — улыбаясь Гермионе, Луна сложила руки у себя на коленях. — Раз речь не о них, я уверена, что всё у тебя нормально. Пока вы двое любите друг друга, никто не должен указывать тебе, с кем тебе быть. Чувствуя, как адреналин всё ещё пульсирует по её венам, Гермиона крепко вцепилась в покрывало, пока не побелели костяшки на её пальцах. — Видишь ли, это… это Беллатрикс. Блэк. Я влюбилась в неё. — О, тогда поздравляю! Подожди, так же говорят? Говорят в таких случаях «Поздравляю»? Или, может быть, «С новой любовью» или что вообще говорят? Именно такие моменты сводили брюнетку с ума, потому что Луна имела в виду всё это, в прямом смысле, и размышления эти были от чистого сердца. Как она могла так… так легко к этому отнестись? Никто другой бы не понял! Но разве не для этого она позвала Луну, чтобы почувствовать себя нормальной, несмотря на свои чувства к тёмной ведьме? — Луна, это Беллатрикс, понимаешь? Из всех возможных людей я выбрала бывшую Пожирательницу Смерти! Она ведь пытала тебя! — Честно говоря, она этого не делала. Вообще, мне кажется, я её не очень интересовала. Фингал под глазом был моей виной… я бегала туда-сюда, пытаясь сбежать, и чей-то локоть случайно ткнулся мне в лицо. — Ладно, пусть так, но… Когтевранка заправила прядь платиновых волос себе за ухо, глядя на Гермиону со всей серьёзностью, на которую она была способна. — Я правда не вижу никакой проблемы в этом, кроме разве что, того, что Беллатрикс может не ответить тебе взаимностью. Но такое в жизни бывает. Если кто-то будет упрекать тебя как-то за то, что ты любишь кого-то такой, какая она есть, просто не слушай этих людей. Всем не угодишь, не пожертвовав ради этого своим счастьем. — Похоже, ты знаешь о чём говоришь, — тихо проговорила Гермиона, задаваясь вопросом, способна ли она на такое поведение. Когда она была младше, мнение других людей не беспокоило её особо, но потом у неё появились друзья, чьё мнение было важно, и ей нужно было бороться, чтобы доказать всем, что она больше, чем просто «Грязнокровка». — Мама с папой всегда говорили мне быть той, кем я хочу быть, по-другому я не буду счастлива. Только те, кто по-настоящему заботится о тебе, примут тебя такой, какая ты есть, говорили они мне. И они былы правы, — на лице читалась радость. — У меня есть самые лучшие друзья, которых я могла бы желать, и я счастлива. Брюнетка на мгновение замолчала, глубоко погрузившись в свои мысли, обдумывая сказанное Луной. Беллатрикс стала Пожирательницей Смерти, потому что она чувствовала себя принятой ими. Если бы кто-то проявил такое же признание, оказал такое же доверие… или окажет его сейчас… может быть. Однажды. Но сможет ли она в одиночку справиться? Были высокие шансы того, что тёмная ведьма высмеет её чувства, и даже если она этого не сделает, Гермиона была в ужасе от возможной реакции близких ей людей. С другой стороны, она сама так изменилась за эти годы… что влюбилась в бывшего врага. Возможно, другие тоже смогут изменить свою точку зрения, когда узнают, почему Беллатрикс стала такой. — Так, значит ты по-настоящему влюблена в неё? — спросила Луна с тенью невинного любопытства. — Думаю, да. Да. Определённо, я влюблена в неё, — она чувствовала облегчение, свободно говоря об этом вслух, не боясь осуждения. Она улыбнулась своей подруге, благодарная их дружбе. Впредь, не суди людей по внешнему виду. — Но, боюсь, это безответно, Беллатрикс не заботится ни о ком, кроме себя и своих сестер, она просто терпит меня из необходимости. — Никогда не знаешь, что может случиться, если не попробуешь, — мудро добавила Луна, а потом отвлеклась на то, как ветер заколыхал занавески и завела теорию о Нарглах. Гермиона терпеливо слушала её, пока у неё не появилось ощущение, что голова вот-вот взорвётся. Хотя осознание своих чувств не особо её радовало, от чего она теперь будет в раздрае недели, а то и месяцы, зато теперь, по крайней мере, многое встало на свои места. Теперь была понятна причина тревоги, которая беспокоила её перед праздниками, но теперь, когда она приняла свои чувства, Гермиона поняла, что она была немного слишком зациклена внутри себя. Чувство умиротворения пришло с этим принятием, или, что ещё лучше, она вернула гармонию со своим внутренним миром. Теперь ей просто нужно было найти способ жить с этим. Беллатрикс не проведала её ни разу, и когда брюнетка показалась из своей «пещеры» на третий день, тёмная ведьма лежала на диване, закинув ноги на стол, скрестив лодыжки, держа газету в руках. — Отлично, — прокомментировала другая ведьма, даже не оторвав взгляда от газеты, — наконец-то ты вытащила свою задницу на свет божий. — Да, спасибо, Беллатрикс, я чувствую себя хорошо. Нет, мне ничего не нужно. Как мило с твоей стороны, что ты спросила, — проговорила Гермиона сама себе притворным счастливым голосом. Взрослая ведьма опустила верхнюю часть газеты, чтобы продемонстрировать своё незаинтересованное выражение лица и приподняла бровь, затем газета вернулась на своё прежнее место. — Ага. Дело в том, что тебе нужно кое-что сделать. Макгонагалл запретила мне прогулки в Хогсмид, и тебе нужно переубедить её. — Подожди, ты о чём? Как я, по-твоему, могу переубедить её? И с чего я вообще должна делать это? И ещё раз спрашиваю себя: за что я вообще влюбилась в неё? — Ну, раз уж вы двое так мило общаетесь друг с другом, я уверена, ты найдешь способ. О, и к тому же, для тебя это тоже будет неплохо, потому что тебе тоже запрещено туда ходить. — Что? — Похоже, что нападения на нас немного нервируют Министерство, и хотя в этом заключается их работа — следить за порядком, Макгонагалл решила держать нас взаперти в замке до конца года, для нашей же безопасности. Что я считаю полной чушью, потому что если эти люди захотят пробраться внутрь, они сделают это. Потирая переносицу, Гермиона пыталась переварить всю эту информацию, обрушившуюся на неё, едва она встала с постели. — Это Хогвартс, попасть сюда не так-то просто. Поверь мне, я бы знала. Послышался шелест бумаги и газета была брошена на стол. — А я планировала атаку на Хогвартс от и до. Идея Драко с Исчезающим Шкафом была удачным стечением обстоятельств, но были и другие способы. Какие-то более, какие-то менее опасные. — Какие же? Беллатрикс расплылась в наглой улыбке, как всегда мрачной и очаровывающей. — Я не собираюсь раскрывать все свои карты, дорогая. А теперь иди и получи для нас это разрешение. Гермиона его не получила. Директриса непреклонно отказывалась отпускать их в Хогсмид, даже в непосредственной близости с несколькими Аврорами, всё из-за нападений, которым они уже подверглись. Гермионе даже запретили ходить на тренировки раз в две недели. — Я просто не могу допустить, чтобы вы обе снова подверглись такой опасности. Всё могло сложиться иначе, дважды, мне не нужно больше предупреждений. Расстроенная, она не смогла полностью рассеять опасения преподавательницы, гриффиндорка признала своё поражение и пошла вниз, чтобы поужинать и поднять себе настроение. Джинни поприветствовала её улыбкой, так как её рот был набит едой. — Че как? — рыжеволосая сумела выговорить с полным ртом картошки. Гермиона рассказала ей о произошедшем, получив в ответ грустный взгляд лучшей подруги. — Это отстой. Мне жаль… но я куплю тебе всё, что захочешь, когда мы туда пойдём, обещаю. — Спасибо, Джин, но это не одно и то же. Боюсь, я буду на стены лезть, потому что Беллатрикс будет лезть на стены, а это значит, что она будет сводить меня с ума, — вздохнув, брюнетка ткнула вилкой бедную морковку, вяло ковыряясь в тарелке с едой. — Расскажи… как дела у Рона с тех пор, как я ушла? — Ну, знаешь… дуется и бесится. Он задет, но это было ожидаемо. Джордж беспокоился, что он может распугать всех их клиентов своим обиженным видом, — Джинни усмехнулась, перегнувшись через стол. — Но не волнуйся, когда-нибудь всё встанет на круги своя. Мама — вот кого тебе нужно остерегаться. — Почему? — спросила Гермиона, внезапно похолодев от ужаса. — Она меня ненавидит? Она настолько зла? — Она сказала, что тебе не стоит ждать подарка к годовщине смерти Волан-де-Морта в этом году, — начала Джинни, наблюдая, как Гермиона застонала от ужаса. Отсутствие подарков было очень плохим знаком. — Но, — наслаждаясь добавила рыжеволосая, — фразой позже, она заставила меня пообещать, что я позабочусь о твоей безопасности до конца учебного года, и что если тебе что-нибудь понадобится, что угодно, она готова будет помочь. Брюнетка опустила руку, которой прикрывала глаза, и взглянула на свою лучшую подругу. — Значит, не ненавидит? — Да ладно, ты же знаешь мою маму. Единственное, чего ты можешь опасаться ближайшие годы, это некоторые сожаления и плохо завуалированные намёки на то, какие красивые дети у вас двоих были бы. В смысле, ты была идеальной невесткой, теперь Рону нужно привести домой кого-то, кто будет не хуже тебя. Что, чёрт возьми, почти невозможно, — рыжеволосая подмигнула, рассмешив этим брюнетку. — Рада слышать. Подкалывания я смогу пережить, в отличии от её безудержной ярости. — Итааак… — начала Джинни, уставившись прямо в свою тарелку. — Беллатрикс… — Просто не начинай, — прервала Гермиона, устав от этой темы. Все эти разговоры порядком ей поднадоели. Джинни, казалось, была недовольна этим, выглядела она так, будто хочет что-то возразить, но потом она пожала плечами и вернулась к еде. Некоторое время спустя брюнетка молча встала из-за стола, и вернулась в свою комнату, намереваясь занять себя домашними заданием и учебой. Рефлексия была её особенностью и она не хотела доводить себя до ещё одного срыва. Но её разум никак не мог переключиться с мыслей о Беллатрикс, и Гермиона не могла понять почему. В последующие дни она то и дело отключалась, теряясь в своих мыслях о том, что сейчас делает тёмная ведьма, о чём она думает, как она отреагирует на всё это. У Беллатрикс были свои проблемы, с частью из которых девушка не могла помочь старшей Блэк при всём своём желании, и это расстраивало её. Единственный способ понять как помочь женщине — раскопать забытые травмы её прошлого, а это был самый верный способ разозлить бывшую Пожирательницу Смерти. Но её беседа с Гарри также постоянно была где-то на задворках сознания, и Гермиона вынуждена была признать, что её также интересовала причина того, что толкнуло Беллатрикс на нечто настолько радикальное, как убийство её собственного кузена. Поэтому, когда наступили выходные похода в Хогсмид, за неделю до конца апреля, Староста злоупотребила Картой Мародёров, и не без укола совести нашла свою партнершу по Обету в Совятне. Поскольку погода стояла тёплая, Гермиона направилась к башне, поскольку она бы не решилась пойти туда в ветреный день. К её удивлению, тёмная ведьма не сидела неподвижно и задумчиво, как в прошлый раз, на этот раз она стояла и кормила кукурузой царствовавших там сов, которые не спали в это время дня. Беллатрикс встревоженно оглянулась, услышав звук шагов, но расслабилась, обнаружив позади себя только девушку с лёгкой улыбкой и слегка приподнятой рукой в приветствии. — Привет. Надеялась, что найду тебя здесь. — Похоже, у тебя есть к этому способности, — с некоторым подозрением ответила Беллатрикс, возвращаясь к своему занятию — кормлению голодных птиц. — Хочешь побыть одна? — Гермиона сунула руки в карманы мантии, надеясь, что бывшая Пожирательница Смерти не станет возражать против её присутствия. — Меня бы здесь не было, будь это не так, тупица, — ответила женщина с ноткой раздражения, не поворачиваясь. — Ну, тогда оставлю тебя с… ну, чем бы ты тут не занималась, — она постаралась не показывать своего разочарования, в конце концов она удостоверилась, что Беллатрикс в достаточно нормальном и спокойном настроении, учитывая, что её заперли в Хогвартсе. — Уходи, оставайся, мне всё равно. Но если ты останешься, хотя бы сделай что-нибудь полезное и подай мне немного птичьего корма вон там, — тёмная ведьма кивнула головой перед собой, а девушка испустила вздох облегчения. Которое тут же превратилось в отвращение, когда она поняла, что «кукуруза» в руках Беллатрикс на самом деле была кусочками вяленого мяса. Могла бы и сама догадаться. — Что ж, я подумала… может ты захочешь о чём-нибудь поговорить? — начала она, чувствуя себя довольно прямолинейной, говоря это. Сморщив нос, брюнетка взяла горсть корма и отнесла вонючую гадость женщине, у которой, очевидно, не было никаких проблем с этим. Когда она отдавала его Белатрикс, Гермиона почувствовала, что рука женщины холодна, как лёд, но очень мягка на ощупь. Выглядит как фарфор, ощущается как фарфор, она удивилась, слишком поздно осознав, что тёмная ведьма странно смотрела на неё и что-то ответила на её вопрос. — Э, прости? — Я сказала, что о чём бы ты ни хотела поговорить, лучше не касаться школьных сплетен. Что с тобой? Ненавижу, когда не слушают что я говорю. — Прости… я мало сплю, — поспешно соврала Гермиона, обтерев руку о джинсы. — Не волнуйся, никаких школьных сплетен. Есть кое-что, что меня интересует, и я подумала, может… — К делу, Грейнджер, — потребовала Беллатрикс, с нетерпением, как всегда. — Я подумала, может, ты захочешь поговорить о Сириусе. Корм рассыпался по земле красными брызгами, и Гермиона тут же почувствовала на себе резкий взгляд. Бывшая Пожирательница Смерти зашипела и обернулась, и на секунду девушке показалось, что она просто молча оставит её стоять здесь, но Беллатрикс просто перешла на другую сторону помещения и уставилась в большой проём в стене. — Я не хочу говорить о Сириусе, — имя было выплюнуто с явным отвращением. То, что воздух не превратился в желчь, было чудом. — Почему нет? Я думаю, что с ним связано много подавленных воспоминаний, и я думаю, что это могло бы помочь, если ты… — Назови мне хоть одну хорошую причину, почему я должна говорить с тобой, из всех возможных людей, о моих секретах? — прорычала Беллатрикс, бросив опасный взгляд через плечо. Очарованная переливами этих бесконечных, тёмных локонов, вьющихся по спине взрослой женщины, Гермиона на секунду сбилась с хода своих мыслей и была вынуждена встряхнуть головой, чтобы прийти в себя. Неужели теперь всегда будет так? — Слушай, я уже достаточно много знаю о тебе и твоём прошлом, может быть, даже больше любой из твоих сестёр в некоторых вещах. Я никогда не предавала твоего доверия, и здесь, я единственная, с кем ты можешь поговорить, — логически заключила она, разведя руками, как бы указывая на всю школу в довершение своих слов. — Я всего лишь хочу помочь. Ну и ещё выяснить, какого чёрта ты сделала это со своим собственным кузеном. Это тоже, вроде как, личная тема. — Следи за речью, Грейнджер, ты сквернословишь всё больше и больше, — предостерегла Беллатрикс, прислонившись к проёму окна. — Итак ты хочешь, чтобы я излила тебе свою душу в обмен на… что? Я не склонна к благотворительности, дорогуша, как ты, наверное, помнишь. — Секрет за… — Гермиона ухватилась за идею, — …секрет? — неловко закончила она. На что последовал громкий хохот. — Что за секрет может у тебя быть, который мог бы меня заинтересовать? Гермиона тут же вспомнила о письме Андромеды. Было не совсем хорошо и уж точно не очень неприятно, предать доверие сестёр Блэк, рассказав об этом Беллатрикс, но, с другой стороны, черноволосая женщина захотела бы знать о том, что её семья замышляет за её спиной? Брюнетка была уверена, что она смогла бы убедить старшую женщину в том, что именно забота и любовь к ней заставили Андромеду и Нарциссу обратиться за помощью к незнакомке и, как минимум для Леди Малфой, к Грязнокровке. — Я знаю кое-что, чего не знаешь ты. Кое-что, что связано с тобой, о чём, я уверена, ты захочешь узнать, — загадочно ответила Гермиона, скрестив руки. — Ну так что, договорились? Похоже, интерес чистокровной возрос, учитывая, что она не отказала сразу же. Гриффиндорка видела по тому, как другая женщина сжимала и разжимала руку на своём бедре, что она обдумывала предложение, хоть лицом она и смотрела вдаль — на территорию школы. — Ладно, — наконец решила Беллатрикс, повернувшись к Гермионе с недовольным выражением лица. — Договорились. Что ты хочешь знать? Почувствовав, как с её плеч свалилась целая гора напряжения, брюнетка отошла в сторону, чтобы сесть на чистое место и постаралась говорить не слишком торопливо: — Я хочу знать, за что ты его так ненавидишь. Цыкнув в своей высокомерной манере, на какую была способна только бывшая Пожирательница Смерти, она сдула раздражающую прядь волос, свисавшую перед её глазами. — Уф, потому что он чёртов ублюдок и предатель крови. Довольна? Гермиона с укором подняла брови в выражении «Нет, ты серьёзно?», и старшая ведьма махнула на неё рукой, не дожидаясь возражений на такой ответ. Начав мерить шагами Совятню, Беллатрикс начала более подробное объяснение. Похоже, что разговаривать об этом было для неё равносильно выдергиванию зубов. — Этот мелкий имбецил был примерно… на восемь или девять лет младше меня. Я помню время, когда он родился, и какие болезненные перемены это принесло моей семье, ведь мой отец бесился от того, что у него было три бесполезных дочери, в то время как у его сестры с первого раза родился мальчик. Он был таким вредительным и надоедливым в первые годы своей жизни, и с взрослением становилось только хуже, но все оправдывали это тем, что у него был «сильный, вспыльчивый характер», — подражала ведьма, используя воздушные кавычки, она явно была взволнована даже простыми воспоминаниями о тех временах. — По твоему описанию — с ним хлопот не оберёшься, — спокойно прокомментировала Гермиона, вспомнив некоторые истории самого Сириуса и понимая, что воспоминания женщины были окрашены её собственной ненавистью. — Хлопот? Он был грёбаным двуногим разочарованием, вот кем он был. Даже во время семейных встреч он постоянно вытворял какое-нибудь дерьмо, чтобы разозлить нас. Только тогда, когда он был распределён на факультет неудачников — Гриффиндор… — Эй! — Помолчи, я рассказываю. Как я сказала, когда его распределили на Гриффиндор, восхваления и разговоры о нём резко прекратились. Все, наконец, увидели то, что видела я с самого начала, а именно, что Сириус — худшее проявление чистокровного за несколько поколений. Что, в свою очередь, сделало моего отца ещё более властным и вспыльчивым, потому что теперь он стал просто одержим тем, чтобы удержать нас троих в узде. Всё стало настолько плохо, что Энди не вернулась домой на следующий год. Бывшая Пожирательница Смерти замерла, встревоженность отражалась в её чертах. Она приложила руку ко рту и прошептала что-то себе под нос, и снова продолжила рывком двигаться в другую сторону. Гермионе было стыдно за то, что она бередила старые раны, и она молилась, чтобы это, в конце концов, помогло очистить некоторые гнойные нарывы Беллатрикс. — Отец был… в ярости. В бешенстве. Те годы… они были нелегкими. Как и все прочие годы нашей жизни. Но нам с Цисси удалось удержать его от того, чтобы вернуть её домой, отрекшись от Энди, — сбивчиво уточнила она, не подозревая, что Гермиона уже знает о её добром поступке. — В течение следующих лет у нас было несколько семейных приёмов, как это принято в большинстве чистокровных семей, особенно у Блэков. Мне было двадцать два года, когда очередной приём проходил в нашем доме. Этот проклятый ребёнок тоже был там, и он постоянно надо мной издевался, потому что я была единственной в семье, кто на самом деле противостоял ему и его идиотским убеждениям. Брюнетка почти видела его перед собой: высокий и тёмный Сириус, юный гордый бунтарь, и высокомерная Беллатрикс, шипящие и оскорбляющие друг друга. Это была неприязнь, подогреваемая десятилетиями, но предчувствие подсказывало, что основное только впереди. Она вспомнила о тени грусти и загнанный взгляд Сириуса, когда он говорил о своём прошлом и всех ошибках, которые он в конце концов признал. — После ужина я не могла уснуть и бродила по дому… Сириус заметил меня и решил снова вести себя как отребье, он разозлил меня, и я погналась за ним вниз по коридору и прямо на улицу, — в тёмной ведьме заметно возрастала нервозность: она постоянно стучала пальцами левой руки по локтю и теребила кулон с черепом птицы другой рукой. — Этот идиот… он решил, что будет забавно выпустить гончих моего отца на свободу. Думал, что они немного побегают за мной и припугнут, все знали, что я ненавижу этих дворняг. Он не подумал, что они будут настолько агрессивны. Когда они заметили меня, я уже была слишком далеко от дома. — О, Боже… Беллатрикс, мне так жаль, — в ужасе тихо выдохнула юная ведьма, прикрыв рот рукой. Она знала, что Голоса в голове взрослой женщины были отражением воспоминаний о том, как отец избивал её до полусмерти прямо перед собачьим питомником, так что травма, связанная с собаками к тому моменту уже существовала и глубоко укоренилась. Она могла только представить, каково было на самом деле пережить это ужасное зрелище. — О, не будь так шокирована. Как видишь, я выжила; чтобы избавиться от меня, нужно больше, чем несколько бешеных шавок. Я не могу винить животных за то, что они были такими, учитывая, каким был мой отец и как он обращался с любым живым существом, — пробормотала Беллатрикс, снова скрывая свою тревогу за чистым гневом. — То, что я узнала благодаря этому событию, было очень полезным. Ведь я была окружена шестью псами, хотя мой отец владел только пятью. Гермиона уставилась на неё в неверии. Она знала? — Ты… ты знала всё это время… — …что Сириус был анимагом? Да. Мне это пригодилось. Я была слишком ранена и травмирована следующие несколько недель, чтобы дать ему сдачи, а несколько месяцев спустя он ушёл из дома, так что мой компромат стал бесполезным. Я не хотела больше тратить на него своё время, хотя Цисси говорила мне, что ублюдок на самом деле чувствовал себя виноватым в том, что он натворил. У меня было и без того много дел в связи с назревавшей войной и моим Господином. Поджав губы, девушка сделала глубокий вдох. — Я… могу понять, почему ты ненавидела его. Но ты же знала, что он сожалеет. Да, то, что он натворил, просто ужасно, но убивать его из-за одной ошибки… — Разве я сказала, что закончила? — прошипела Беллатрикс и так быстро оказалась грозно нависающей над Гермионой, что брюнетка прижалась к колонне за её спиной. — Помолчи. Ты же хотела знать. — Прости, — поспешно ответила она, задумавшись вызвано ли её учащённое сердцебиение такой близостью ведьмы или же опасностью, исходившей от неё. Бросив на неё еще один грязный взгляд, черноволосая вернулась к своим вышагиваниям, на этот раз более медленным и осознанным, чем раньше. Угрожающий шлейф не покидал её. — Началась Война, и я слышала, что Сириус присоединился к Ордену. Мы не сталкивались друг с другом, иначе давно бы покончили с этой враждой, так как никто из нас не захотел бы отступить от этого противостояния. Тёмный Лорд исчез, но я знала, что он вернётся, попала под суд, была отправлена в Азкабан и, какой неприятный сюрприз, через несколько недель мой двоюродный брат тоже попадает в тюрьму. Всем известно, что нас держали в «одиночке», но на деле два раза в месяц, нас выводили во двор для досмотра. Им было плевать — подерёмся мы, или поубиваем друг друга, к тому же, большинство заключенных были уже настолько безумны, что оставались замкнуты в себе и игнорировали весь внешний мир. — Но не вы. — Конечно, нет. Мы проклинали и кричали друг на друга всё время там, внизу, и если бы не кандалы, мы бы разорвали друг друга на части. На десятом году мы уже использовали друг против друга любое из возможных оскорблений, мы нападали друг на друга столько раз, что это уже не стоило усилий. Азкабан… добрался до нас, — её взгляд был затуманен нежелательными воспоминаниями, дыхание Беллатрикс сбилось во время рассказа о тюрьме. Девушка не могла винить её за это. — Мы знали, что можем навсегда остаться в этой адской ловушке, медленно сходя с ума. Или ещё хуже. Я справлялась с этим лучше, чем он, привыкшая к постоянному психическому насилию, но даже мне было страшно. У меня было чувство, что он что-то замышляет и я предложила ему перемирие. Гермиона подалась вперёд, заинтригованная. Перемирие между двумя людьми, которые испытывали исключительно ненависть друг к другу? От описания Азкабана у неё скрутило живот, но она молчала, боясь отвлечь женщину от её воспоминаний. — Это было как-то связано с его анимагической формой, я была уверена в этом. И когда я увидела его реакцию, я поняла, что была права. Поэтому я поклялась помалкивать об этом среди заключённых… в обмен на обещание, — глаза Беллатрикс были угольно чёрными, закончила фразу она почти шёпотом. Девушке пришлось напрячь слух, чтобы не пропустить ни слова, произнесённые едва громче шелеста перьев сов. — Я буду молчать о его способностях. Но если ему когда-нибудь удастся вырваться из камеры и у него будет шанс сбежать, я хотела, чтобы он перед этим убил меня. Чувствуя, как кровь отхлынула от её лица, Гермиона могла только смотреть на черноволосую женщину с нескрываемой жалостью. Осознание того, что кто-то столь сильный, гордый и непоколебимый, как правая рука Волан-де-Морта, желала только одного: сладостных объятий забвения… это было нестерпимо. Более того. Её сердце разбилось от представления, насколько взрослая женщина была на пределе своих возможностей. — Я впала в отчаяние… уже почти потеряла надежду, что Тёмный Лорд когда-нибудь вернётся. Я не хотела гнить там, чувствовать, как медленно становлюсь поистине и безвозвратно сумасшедшей. Быстрая смерть была последней надеждой для меня, — Гермиона была шокирована, увидев, что глаза Беллатрикс блестят, застланные слезами, как будто они начнут литься в любой момент. Ведьма остановилась, перестала даже моргать, смотрела в никуда с таким выражением уныния, что брюнетке пришлось использовать всю свою силу воли, чтобы не подойти и не притянуть к себе взрослую женщину. — И знаешь, что он сделал? Знаешь ли ты, что случилось в ночь, когда он сбежал на свободу? Младшая ведьма уже не была так уверена, что хочет знать ответ, но всё равно заставила себя помотать головой. Но другой женщине уже было нужно снять с себя этот груз, и, у Гермионы не было другого выхода, кроме как выслушать, хотела ли она этого или нет. Беллатрикс повернулась к ней, и Гермиона чуть не отшатнулась от её взгляда — полного ненависти, ярости и горечи. — Он растерзал меня. Этот… это мерзотное подобие человека пришло ко мне в своей мрачной форме, встал перед моей камерой и смотрел на меня с таким высокомерием и победой, что я поняла, что он не сдержит слова нашего уговора, — бледной, дрожащей рукой, непонятно от злости или ужаса, она провела по корсету и остановилась над рёбрами, там, где Гермиона видела ужасные шрамы, покрывавшие её кожу. — Он кусал и рвал меня когтями, но оставил меня в живых, корчиться от боли. Я кричала ему, чтобы он покончил с этим, чтобы он сдержал своё обещание, чтобы он помнил о наших семейных узах, но он просто смотрел на меня, а потом ушёл. И я поклялась убить его. Я кричала ему вслед, пока не охрипла, и пыталась даже тогда, когда они нашли меня лежащей в моей собственной крови. Настала пауза, и в помещении Совятни было слышно прерывистое дыхание бывшей Пожирательницы Смерти. — И я сделала это. И это было приятно. Наступила тишина. Гермиона хотела что-нибудь сказать, что угодно, но каждый раз, когда она открывала рот, в горле образовывался ком, и она чувствовала себя совершенно беспомощной. Беллатрикс потянулась к одному из окон, одной рукой сжимая бок, а другой опираясь на каменный проём. В её теле читалось напряжение, словно сжатая пружина, готовая выплеснуться жестокостью, но брюнетка не боялась нападения. В её голове крутилась только одна мысль, снова и снова: Как один человек может пережить столько? Хотела бы я спасти тебя от этого. Хотел бы я оградить тебя от того, чтобы ты стала такой же, как твой отец. — Рассказывай. Подпрыгнув от грубого требования, гриффиндорка смущённо моргнула. — Ч-что? — Секрет за секрет. Твоя очередь, рассказывай! Ох. Ну да. Пытаясь собрать свои путанные мысли и вспомнив, о чём она договорилась, Гермиона медленно обдумала свою часть истории. Эта история из прошлого Беллатрикс выбила её из колеи, и было нелегко формулировать предложения и собрать стройно факты в голове, потому что её гиперактивный мозг всё ещё пытался осознать всё только что услышанное. О боже, Белла, мне так жаль. Все эти… все эти годы… Ком застрял в горле от сострадания. Наверное, лучше начать с Нарциссы. Она пришла к ней первой, письмо, которое прислала Андромеда, было позже. Также необходимо было бы упомянуть книгу и то, что сестра знала о её интересе к магловской литературе… — Я люблю тебя. Это… не совсем по плану. Гермиона почувствовала, как её тело превращается в лёд, а мысли рассыпаются на несколько тысяч кусочков. О, ЧЁРТ. Язык сделался свинцовым. Тело забила дрожь. Почему, почему, ну почему это сорвалось с её губ? Беллатрикс могла не услышать этого. Брюнетка сказала это тихо, слабо, слова потонули в шорохах сов и сена, и завываниях ветра… — Что? — слабый проблеск надежды Гермионы мгновенно умер, когда Беллатрикс повернулась в абсолютном неверии, уставившись на неё так, будто она превратилась в розового слона с несколькими головами. Хотя это было бы предпочтительнее того, что произошло на самом деле. — Я… Я… Отрицай это. Скажи, что это была шутка. Скажи, что ты соврала. Отшутись. СКАЖИ ЧТО УГОДНО. Но девушка не могла. Она просто не могла. Это было похоже на то, как смотреть, как твоя машина летит прямо к пропасти, и ничто уже не удержит тебя от падения, твоей погибели. Как мотылёк летит на свет пламени, полностью осознавая свою гибель. Гермиона в своём трепетном состоянии не могла проронить ни слова. Звук смеха донёсся до её ушей, вырвав из оцепенения. Сначала это было тихое хихиканье, потом оно стало громче, настолько, что тёмная ведьма согнулась, держась за живот, не в силах сдержать неудержимый хохот. Это ранило, и от этого внутри брюнетки зародился гнев, она вскочила на ноги. Гнев — это хорошо. Гнев означал защиту. Она поняла, почему Беллатрикс так легко переключалась на него. — Ты что? Ты любишь меня? — ещё больше хохота; женщине даже пришлось прислониться к стене. Жестокие чёрные глаза блестели, наблюдая за Гермионой, словно ястреб. — Скажи мне, что это шутка. Ты не можешь быть настолько глупа. — Это не шутка, — выдохнула Гермиона опасно низким тоном, сжав руки в кулаки. Насмешливость была даже хуже ударов и ранила почти в два раза сильнее. Потому что она попадала в более слабое и уязвимое место, место, которое она бездумно открыла бывшей Пожирательнице Смерти, и теперь она платила за это. Смех мгновенно сменился жестокостью. На лицо темной ведьмы вернулось то, прежнее, уродливое выражение, которое девушка так ярко помнила по времени, когда находилась в поместье Малфоев, это напугало её, что ситуация может стать летальной. — Это не смешно, Грязнокровка. Перестань нести эту чушь. Грязнокровка. Опять. Если смех был болезненным, то это было ножом в сердце с приличным поворотом рукоятки, Гермиона даже не отдавала себе отчёт, как она привыкла к тому, что Беллатрикс называет её по фамилии, пока это уважение к ней не сдуло в мгновение ока. — Это не чушь, это правда. Я не пыталась тебя рассмешить. Ничего не могу с собой поделать, это просто… есть. — Это смешно! — развернулась Беллатрикс, делая грозный шаг вперёд. — Ты? Влюблена в меня? А я всё думала, почему ты так странно смотришь на меня последние недели, но это просто выше всех моих предположений. Ты не путаешь похоть с любовью? Разве я давала тебе хоть какой-нибудь повод думать, будто ты для меня что-то кроме собственности? Разве твой Ласочка не трахал тебя достаточно на Пасху? — Прекрати, — прорычала Гермиона, отворачиваясь в сторону от этих грубых фраз. Эти слова били словно током по оголённым нервам. — Весь ебаный год, ты мне все уши прожужжала своей болтовней о нём и как сильно ты его любишь, меня буквально тошнит от одной мысли об этой теме, хотя всё твоё тело буквально кричало «Трахни меня» от малейшего моего касания, теперь, внезапно, ты меня любишь? — пальцы коснулись её виска и с силой надавили, от чего Гермиона попятилась и едва не споткнулась о ступеньку. — И они говорят, что это я тронутая. Ты чертовски ненормальная, грязнуля, ты, не я! — Не говори со мной так! — закричала в ответ брюнетка, наконец-то найдя какую-то опору. — Я же сказала, что ничего не могу с собой поделать, ясно? Я пыталась забыться, пыталась игнорировать, но становилось всё хуже и хуже, пока не дошло до того, что я не смогла больше остаться с Роном! Я думала, что проведу с ним всю свою жизнь, буду счастлива, состарюсь с семьёй Уизли, но потом появилась ты! — её тошнило от того, что ей приходилось оправдываться за свои чувства, будто они были каким-то отклонением. Она уже была настолько зла, что не боялась расплакаться от обиды. — Значит придумай что-то и избавься от этой фантазии, я не хочу, чтобы за мной таскались с влюблёнными глазами, — выплюнула Беллатрикс с мерзкой ухмылкой на губах. — Это настолько жалко, что я даже не знаю, смеяться мне или быть в ярости. — Это не фантазии, чёрт возьми! Знаешь, какой запах я чувствую в Амортенции? Твой! О чём я думаю первым делом, когда просыпаюсь? О тебе! О чём я думаю, когда я вдали от тебя? О тебе, о тебе, всё о тебе! Ты повсюду: в моей голове и в моей груди, и я не понимаю этого, может быть, я даже не хочу этого, но я ничего не могу поделать с тем, что я влюбилась в тебя! — Гермиона чуть не срывалась на крик, чувствуя, как её голосовые связки сильно напряжены от такого повышенного тона. Они смотрели друг на друга, тяжело дыша, кипя от гнева, светлая и тёмная, любовь и ненависть, чёрное и белое. Чистое противоречие на первый взгляд, но с мириадами схожих черт, если копнуть глубже поверхностного взгляда. Связанные против воли, не просто волшебным образом. Это была гремучая смесь и путь, ведущий только к печали и горестям, если они не научатся мириться друг с другом. Внезапно Беллатрикс подалась вперёд, и девушка почувствовала, как ткань одежды стянули с плеча в сторону, и острые зубы вонзились в её ключицу. Гермиона вскрикнула от боли и сильно толкнула в плечо другую женщину, высвободившись тут же, как почувствовала, что Беллатрикс прокусила кожу. Отстранившись, девушка уставилась на кровоточащую рану от укуса в полном обалдении. — Ты с ума сошла? На кой чёрт ты это сделала? Беллатрикс расплылась в улыбке, расплывшаяся на её зубах кровь окрасила их в ужасный желтоватый цвет, но совсем не похожий на тот, что был у них после Азкабана. Сумасшедшая женщина аккуратно облизала их кончиком своего языка. — Ты же любишь меня, разве нет? Тогда тебе должно понравиться и это, нет? — было ясно, что ведьма издевается над ней, сама не веря в такую логику. Гермиона покачала головой, потому что если и было что-то, что ей не нравилось, так это боль. И ей явно не нравилась жестокая сторона черноволосой женщины. Беллатрикс опять на неё набросилась, намереваясь нанести ещё больший урон, но брюнетка быстро схватила её за запястья и отвела руки, чтобы держать их подальше. В отчаянии, она вспомнила, насколько сильна была Беллатрикс. — Ну же, дорогуша, как насчёт того, чтобы порезвиться здесь, в Совятне? Грязно и извращённо, прямо на полу, — прошептала тёмная ведьма, наваливаясь всем телом ближе, пока они боролись. — Я никогда не хотела секса с Грязнокровкой, но сделаю исключение, разочек. Хоть развлекусь, оставляя на твоей белоснежной и девственной коже синяки и засосы; давай пустим немного грязной крови, что течёт в тебе. Ты же знаешь, что хочешь этого, потому что только я могу сделать это с тобой, не так ли? Можешь получить свой желанный трах, прямо здесь и сейчас. — Нет! Нет, не так, никогда так не будет, — выговорила Гермиона, пытаясь блокировать маленькую искру возбуждения, разгорающуюся где-то в животе от одной мысли о прижатой к ней Беллатрикс, берущей её, такой восхитительной. Но большая часть её разума, рациональная часть, часть, которая хотела любить и быть любимой в ответ, кричала в абсолютной ярости на этот унизительный поступок. — Я не хочу, чтобы меня брали, как животное! Отойди от меня! — Боже, такое сопротивление! Разве мы уже не проходили это, моя любимица? — женщина потянулась вперёд насколько могла, пока не оказалась настолько близко к брюнетке, что смогла лизнуть её и оставить мокрый след от подбородка до виска, мрачно хихикая от этой проделки. Что-то перещёлкнуло в гриффиндорке, и из её горла вырвался низкий, опасный рык. Почувствовав в себе прилив сил и уверенности, она стала наступать на чистокровную, пока Беллатрикс не начала пятиться с нескрываемым удивлением. Они так двигались к противоположной стене, пока черноволосая женщина не упёрлась спиной в стену с тихим бормотанием, сопротивляясь хватке, в которую она попала, но не смогла сдвинуться ни на шаг. И Гермиона, наконец, почувствовала результат всех своих многомесячных тренировок, пота, ноющих мышц и нехватки времени. — Теперь послушай меня, — прошептала она глядя на Беллатрикс, пользуясь преимуществом более высокого роста, — ты можешь не понимать этого, но в ответ на всё дерьмо, что ты со мной сделала, все обидные слова и действия, я забочусь о тебе. Я забочусь о тебе настолько, что это разрушает мою жизнь. И знаешь что? Я не собираюсь ничего предпринимать, чтобы прекратить это, потому что то, что я чувствую, это что-то хорошее и прекрасное. Это любовь. Любовь. И никакая твоя ненависть ко мне из страха, не изменит этого, потому что я видела твои худшие проявления, и ты не можешь сделать со мной что-то хуже того, что уже сделала. Так что перестань ранить меня. Это не сработало раньше и не сработает никогда. Я не собираюсь уходить. Поняла? — Убери от меня свои грязные руки, Грязнокровка, — это единственное, что Беллатрикс прорычала в ответ, глаза её были черны и горды, словно обороняясь против всего мира, подбородок поднят в защитной надменности. Еще несколько секунд продолжалась их схватка, пока чистокровная не отвернулась, не желая больше видеть то, что читалось во взгляде гриффиндорки. Неужели она испугалась? Возможно. Только тогда Гермиона отпустила руки, медленно и нежно, в отличие от гнева, всё ещё отражавшегося на её лице. Не сказав больше ни слова, Беллатрикс обошла её, высокие каблуки сапог отдавались звонким резким эхом от каменных стен, она торопилась покинуть башню. Сбежала. Впервые за всё время. А Гермиона осталась гадать: выиграла она эту битву или проиграла.