Эти позолоченные цепи, которые мы носим | Those Gilded Chains We Wear

«Презрение — это оружие слабых и защита от собственных презираемых и нежелательных чувств» Алиса Миллер

***

Она проснулась с яростью циркулирующей по венам. Это было похоже на холодный огонь, цепляющийся за её кости и сухожилия, прокладывающий себе путь через её плоть по одному дюйму за раз, никогда не поднимаясь слишком высоко, но постоянно растущий, контролируемо и неустанно. Когда это достигло головы, оно замерло и вспыхнуло с яростной силой. Словно выключатель, он разбудил сначала один голос, затем другой, и так, словно снежный ком, пока её разум не запылал от армии криков, становившихся то громче, то тише, словно волны, волны в разгар шторма, полного насилия. Этот гомон вытолкнул её из постели, взгляд пульсировал и сжимался, словно она наблюдала за миром из туннеля. Но всё, на чём она сосредотачивалась, обретало острые очертания, словно реальность была слишком чёткой, слишком насыщенной для того, чтобы смотреть на неё. Её цель была определена. Беллатрикс бросилась прочь на автопилоте. Когда она ворвалась в комнату, фигура, дремлющая на кровати, выглядела маленькой и ничтожной, как будто кто-то взял оболочку невинности и вдохнул в неё жизнь. Она тоже выглядела по-другому, но это было неважно. Всё, что имело значение, это волосы, которые она схватила и обмотала вокруг ладони — раз, два, она наматывала их, пока не почувствовала жар в мышцах, потащив тяжёлое тело обратно, назад в коридор. Девушка кричала и плакала, тянула мучительницу за руки и пинала ногами, но у Беллатрикс была цель. Ей нужно было сделать кое-что, и никакие мольбы не помешали бы ей достичь цели. Ничто не помешало бы. Это был просто ещё один кричавший голос, заглушённый тысячами других, она стала просто одной из многих. Крики привлекли её дорогую сестру, и вдруг Нарцисса встала у неё на пути, с видом холодного осуждения и тихого беспокойства. — Белла… — Тихо. Уйди с дороги. — Ты не должна этого делать. У меня никогда не было выбора раньше. У меня нет его и теперь. Она проигнорировала свою светловолосую сестру, и Нарцисса осталась позади. Беллатрикс чувствовала, как взгляд обжигает ей спину, пока они не добрались до лестницы. Но, опять же, Нарцисса никогда не могла остановить её. Она никогда не пыталась изо всех сил. Каждый шаг молодой женщины, сопровождаемый болезненными ударами, ослаблял тяжесть в её собственном теле. Вот они снова здесь — в поместье Малфоев, в этой комнате, в этом холле, в котором столько всего начиналось и так мало заканчивалось. Лишь ступенька в их жизни, о которой она не просила. Связанная и покорённая Грязнокровкой, будто все гордость и величие многих поколений Блэков, дарованные ей, были стёрты одним касанием и улыбкой. Просто смешно. Не успела она оглянуться, они оказались в подвале, и только там она грубо дёрнула свою добычу, толчком поставив её на колени, повернув лицом к стене. Послышались тихие, прерывистые всхлипы, вырывавшиеся из молодой женщины, и Беллатрикс знала, что у неё что-то порвано, разорваны мышцы и вены, до самого сердца и она истекает кровью. Она была уверена, что может почувствовать кровь, если дотронется до неё спереди — тёплую, красную и липкую. Это не сработает. — Посмотри на их лица, Грязнокровка. Посмотри на них! — она почти прокричала на свою пленницу. Заплаканные карие глаза, полные ужаса, скользнули по картинам на стенах… её взгляд был полон предательства. Вот оно. Это был переломный момент, и это раскроет глаза, как нож рассекает плоть, неся боль. Чистым порезом, острым и точным. — Смотри! — Я не понимаю! — младшая ведьма плакала, дрожала и выглядела такой, такой маленькой, словно хрупкий цветок. Беллатрикс схватила её за шею и встряхнула, как тряпичную куклу, у которой не было ниточек. — Ты знаешь их. Ты знаешь их всех, — указывая на первый движущийся портрет когтистой рукой, она толкнула пленницу вперёд. Сотни голосов слились в гомон, словно шторм. — Посмотри на них! — Я их не вижу, — раздался беспомощный крик, полный отчаяния. — Именно. В этом и проблема, не так ли? — закричала Беллатрикс и впилась ногтями в светлую тонкую кожу плеча, пока красные пятна не расцвели вокруг её пальцев. Все голоса забормотали в ответ, почти затихая на мгновение во время пытки. Она едва не вздрогнула от эйфорического облегчения. — Ты никогда не видишь их… моих жертв. Ты игнорируешь их каждый день, когда кружишь вокруг меня, заталкиваешь их дальше с каждым часом близости, которую мы разделяем. Ты душишь их своим незнанием, пока ты маскируешь моё лицо новым ликом, той, которую ты хочешь видеть, под образ, который, как ты думаешь, ты видишь во мне, — движимая внезапным инстинктивным порывом, она так сильно ударила брюнетку, что её ладонь должно было обжечь, но боль потонула в звенящей тишине, которая воцарилась в её разуме от яростного вздоха, вырвавшегося из уст жертвы. — Вот, посмотри на эту, — промурлыкала Беллатрикс и потянула другую за волосы, пока они обе не уставились в одном направлении. Ей не нужно было смотреть вверх, чтобы знать, о каком изображении она говорит. — Мои одноклассники и другие выпускники моего года. Я убила мелкого ублюдка с веснушками и большими ушами справа, когда он стал аврором после выпуска. Большинство из них страдали от моих проклятий и заклинаний весь год, и если кто-то из них ещё жив, они, должно быть, трясутся от одного упоминания моего имени после всего этого. Они ненавидят меня, дорогуша. Они все ненавидят. Следующее изображение. — Сириус, этот дерьмовый кузен. Если бы я могла снова свернуть ему шею, я бы сделала это. Приковала бы его к полу и отрезала бы от него дюйм за дюймом, пока он не превратился бы в трясущееся, кровавое месиво. Ты понятия не имеешь, сколько раз я мечтала о том, как он окажется в моих руках… и прикончить его простой Авада Кедаврой? Слишком легко. Он слишком легко отделался. Всё её тело свело болезненными спазмами от воспоминаний об этом ублюдке, о том, как они вместе сидели в Азкабане, о том, как он кружил вокруг неё, пока дюжина ему подобных грызли её снова и снова. О том, как он оставил её лежать на полу, в кандалах, забрав с собой последний проблеск надежды на то, чтобы сбежать из этого ада. Голоса завыли с новой силой, словно приветствуя покойного родственника, и она пинала свою добычу, пока они не угомонились достаточно, чтобы она могла продолжать. — Ооооо, Долгопупсы. А вот и хорошие ребята. Как ты объяснишь это, детка? А? Как ты объяснишь своему жалкому другу, что ты с радостью сосёшься со мной и охотно трахаешь меня до беспамятства, пока его обезумевшие родители пускают слюни в Св. Мунго? — эту ночь Беллатрикс не забудет никогда. Она чуть ли не на стены лезла от потери Тёмного Лорда, его смерть лишила её всякого здравомыслия, которое в ней оставалось. Он сказал ей, что однажды вернётся, но как, когда и где… она была готова свернуть горы и сжечь весь мир, чтобы получить ответы на эти вопросы. Когда Родольфус и Барти младший схватили эту пару, она просто слетела с катушек. Когда она закончила, Долгопупсов было уже не вернуть, а тишина в её разуме продлилась почти две недели. — Как ты будешь смотреть ему в глаза? Как ты вообще сможешь посмотреть хоть кому-то в глаза после такого, ты, отвратительная грязь? Как? От следующего удара у девушки рассекло кожу над бровью, но Беллатрикс уже поставила её обратно в исходное положение и, уделив особое внимание тем, кто был настолько далеки от неё — ненавистным маглорождённым отбросам, достойным того, чтобы быть раздавленными, как насекомые, она указала на большее количество изображений. Объясняя каждую отвратительную деталь, встряхивая и избивая Грязнокровку всякий раз, когда ей приходило это в голову. Имена, подробности и события слились вместе в один большой ком зверств, принёсших ей облегчение, но всё это, всех этих людей, пострадавших от её рук, она помнила с ясной чёткостью. И когда они все всплывали в её памяти, когда Голоса не могли заглушить их внутри, она вымещала всё снаружи. Разбивая комнаты и крича изо всех сил до тех пор, пока они не оставляли её в тишине и покое. Покой. Какое смехотворное понятие. Не существовало покоя для нечестивых в этом мире или в любом другом. — Теперь ты понимаешь? Дошло до тебя, наконец, кусок дерьма? Открылись глаза, могу я теперь добавить и твоё изображение на эту стену? — она снова схватилась за каштановые волосы, дёргая снова, желая взглянуть в испуганные, наполненные страхом юные глаза. Увидеть, как в них что-то надламывается и разбивается, что в них не осталось ни частицы здравомыслия, не тронутого ею. Но когда карие посмотрели в её чёрный взгляд, Беллатрикс чуть не отшатнулась от неё в шоке. Её жертва была спокойна. Решительная и понимающая, полная сострадания и спокойной уверенности, дрожащее тело из прошлого превратилось в сон. На щеках не осталось даже следов от слёз, а рассечённая кожа затянулась в алый шрам на её лице. — Тебе больше не нужно этого делать, Белла. — Как ты смеешь? Как ты смеешь произносить моё имя? — она замахнулась, чтобы нанести ещё один жгучий удар, но силы как будто покинули её тело, и рука бессильно рухнула вниз. Слабая. Жалкая. — Тебе не нужно бояться уязвимости. — Я Беллатрикс Блэк, ты, мелкое отродье! Я ничего не боюсь! — Белла. Пожалуйста, — взгляд не должен быть таким тёплым по отношению к своей мучительнице, — тебе нужно перестать всё время врать самой себе. Начни с этого. Научись с этим справляться и раскайся. — Я не сделала ничего плохого! — закричала Беллатрикс, впиваясь ногтями в ладони, пока боль не утихомирила рёв в её голове. Если бы они стали громче, из её глаз бы полилась кровь. — Но ничего хорошего ты тоже не сделала. — Я сама по себе! Никто не заступится за меня! Если я не постою за себя… — закричала она, но юная девушка шагнула ближе и заткнула её своим простым присутствием. — Ты больше не одна, Белла. Ни здесь, — указала она на сердце, где кровь текла с сумасшедшей скоростью, — ни здесь, — при этом она прижалась пальцем ко лбу женщины. И когда подушечка её пальца коснулась кожи, разум Беллатрикс затих, как будто кто-то закрыл звукоизолирующую дверь от бушующей грозы. Тишина. Она забыла, каково это. Вдруг она почувствовала себя такой одинокой, такой маленькой, такой слабой и опустошённой, словно разрывающийся лист бумаги от первой же капли падающего дождя. Девушка нежно улыбнулась. — Ты любишь кое-кого. И она любит тебя. Довериться ей — это всё, что тебе нужно сделать. — Это самое трудное, что я когда-либо делала в своей жизни, — прошептала Беллатрикс, и её голос надрывался почти на каждом слове. — У меня не получится. Я не смогу, — она посмотрела в сторону, в зеркало, и чудовище из отражения оглянулось на неё. Вот её безопасность, её убежище всей её жизни. — Вот кто я. Я была неправа, я не могу изменить себя вторым шансом. Отчаяние. Забирается обратно в её раковину, возводя стены вокруг неё, как она делала всегда. Никогда не было надежды. — Это самый трудный путь, на который ты когда-либо ступала, Белла — это дорога перемен. Но ты всегда забываешь, что невозможно пройти её в одиночку. Никто не может этого. И даже если ты попытаешься, ты никогда не дойдёшь до конца, так что позволь мне быть рядом. — Я… Нет. Она не может. Голоса были странно спокойными и прощающими в эти дни, но это был лишь вопрос времени, когда они снова восстанут. И если бы она подпустила кого-нибудь к себе, они бы разорвали этого человека на куски. — Я знаю, что ты боишься любить, но ты не обязана. Всегда есть надежда, не важно, что было в твоей жизни до этого. У неё не было ответа на это. — Назови мое имя, Белла. — Я не могу… — Назови моё имя, — голос был таким настойчивым, таким тёплым и желанным, и в неведомом спокойствии, окутавшем её, она не нашла в себе сил оттолкнуть его. Всё остальное отошло на второй план. Даже зеркало не смело отражать сейчас её образ, она была готова утонуть в единственной константе в комнате, единственном источнике пронизывающего тепла. Она знала это чувство, и она вспомнила, что кто-то говорил ей те самые слова однажды, тем же мягким бормотанием. Та, кто любила её. Кто-то, кого она… любила? От этого факта она зарыдала. — Гермиона. И тогда Беллатрикс проснулась, бормоча имя губами, в то время как тихое жужжание Голосов вернулось, и тьма комнаты навалилась словно удушающее, тёплое, тяжёлое одеяло. Задыхаясь и дрожа, она подползла к изголовью, но этого оказалось недостаточно — открытого пространства было слишком много, поэтому она почти упала, почти спрыгнула с матраса, и, спотыкаясь, добралась до угла комнаты, прижимаясь своим промокшим от пота телом к прохладной, твёрдой стене. Непоколебимый камень снял нервное напряжение, успокоил её и учащённый пульс. Избавившись от ощущения давящей комнаты, её глаза приспособились к тьме и она стала потихоньку различать очертания предметов. Всего в двух футах от её сгорбившегося тела, луч серебряного лунного света пробивался сквозь большое окно, прорезая чернильную тьму, и освещал мраморный пол во всех его замысловатых деталях. Она уставилась на него, ощущая его столь близким и в то же время таким далёким. Она задумалась, не сгорит ли она от его чистоты, если осмелится прикоснуться к нему. Чистота крови. Что за шутка. Восстановив контроль над сознанием и освободившись от неослабевающей хватки кошмара, она с ужасом вспомнила, что сделала с фигурой, так похожей на маглорождённую. Она всё ещё была способна на такое? Стала бы она снова такой жестокой, если Голоса выйдут из-под контроля? Я не знаю. Она затряслась от осознания и крепче прижалась щекой к стене, ладони распластались по гладкой поверхности. Я не знаю. Я никогда раньше не пыталась себя контролировать. Она никогда не причиняла боль сестре или другим членам её семьи. Но они знали, когда стоит держаться подальше… а глупая девчонка точно не отступит. Она до смерти себя доведёт, и Беллатрикс повесит на стену ещё одно изображение, которое будет преследовать и мучить её во сне и наяву. Но всё будет по-другому. Всё будет хуже, чем прежде. Когда звук скрипнувшей двери разорвал тишину, она вздрогнула и отступила в угол, надеясь, что её не увидят. Свет из щели прорвался в комнату, как горячий нож, резко разрезая всё, к чему он прикасался, резко контрастируя и ослабляя лунное сияние на полу. Беллатрикс уже знала, кто эта тёмная фигура, проскользнувшая внутрь. — Белла? — послышался шёпот и, в отличие от света за медленно закрывающейся дверью, тихий голос аккуратно вписывался в напряжённую атмосферу комнаты. Карие глаза оглядели пустые, скомканные простыни, скользнули по неподвижному воздуху и медленно заметили маленькую, дрожащую фигуру. На мгновение Белла надеялась, что ей удастся исчезнуть в тени, но её палочка осталась лежать рядом с кроватью, и она знала, что нет заклинания, которое могло бы скрыть её настолько быстро. Послышались осторожно приближающиеся шаги. Пряча взгляд, она прижала колени к груди. — Белла?.. Что случилось? — всегда такой заботливый голос. Спокойный, глубокий и надёжный. Порой, в самом начале, она хотела проткнуть барабанные перепонки своим ножом, чтобы только никогда не слышать его снова, но та её часть, которая начала жаждать сладких слов, стала слишком сильна в последние месяцы, почти подавляя другие, сопротивляющиеся стороны личности. — Возвращайся в постель, — пробормотала Беллатрикс, пытаясь хоть где-нибудь в себе найти утешение и силу. — Нет, пока ты не скажешь мне, что тебя так расстроило. Более 40 лет жизни. Миллионы воспоминаний и неверных решений. Девушка, которая не понимает, во что ввязалась. — Ничего, — она сорвалась, и язвительность пришла так легко, ведь она почти забыла, каково это — говорить с другими интонациями, без резкости. — Ты забилась в угол комнаты, как испуганное животное, но когда я уходила от тебя всего полчаса назад, ты глубоко и спокойно спала. Так что не говори мне, что это «ничего». Что, если она что-то сделала брюнетке? Увидит она кровь, запёкшуюся на виске, когда поднимет глаза? Год назад эта мысль возбуждала бы её, а теперь её буквально тошнит от этого. Нет. Она определённо что-то ей сделала. Может быть, не сегодня, не после того, как Гряз… маглорождённая вынудила её признаться и уложила её, измождённую, в постель, но брюнетка столько раз убегала от неё побитая и в слезах. Столько раз она могла вспомнить выражение боли на юном и красивом лице. — Гермиона… — ее голос звучал вымученным, но сейчас это не имело значения. — Тебе нужно уйти. Тебе нужно бежать от меня и… — Нет, нет, нет. Погоди, — пробормотала она напротив неё, послышался шорох одежды, и Беллатрикс почувствовала тёплые руки, накрывшие её. Она хотела отстраниться, уйти в себя, спрятаться, но кошмар лишил её всех сил. — Посмотри на меня, ну же. Поднимая голову дюйм за дюймом, она столкнулась с озабоченным взглядом Гермионы. Никакой крови. Никаких синяков. Короткие волосы, в отличие от длинных во сне. Вся эта любовь и уверенность в этих глазах слепили, как солнечный свет после бесконечного времени, проведённого в пещере… только, она никогда не сможет привыкнуть к этому. — Ты уже забыла свои слова сегодня? — продолжила Гермиона, протянув руку и гладя по щеке, несмотря на тяжёлое вздрагивание, которое Беллатрикс не смогла подавить. — Ты не можешь забрать их обратно. Я всё равно тебе не поверю. — Ты не понимаешь, — прохрипела Беллатрикс, и её голос повышался с каждым словом, пытаясь побороть желание отмахнуться от этих нежных, мягких пальцев. — Ты глупая и совершаешь ошибку, оставаясь со мной. — Ну, может быть и так. Но я не одна, мы вместе в этом. Это отношения, Белла, ты больше не одна. — Ты хоть понимаешь, во что ввязываешься? Ты даже не знаешь, что значит — быть в отношениях… — она не смогла подавить ухмылку — это была её автоматическая реакция на всё. Как дыхание, как ходьба. Отталкивать их, отталкивать их всех, причинять им боль, потому что это то, что она делает лучше всего. В какой-то момент это перестало работать на Гермионе. Девушка просто фыркнула. — О, а ты знаешь? Учитывая твой фиктивный брак с Родольфусом и твои, эм, несколько ничего не значащих интрижек? Нет, ты такая же несмышлённая в этом, как и я, — брюнетка закусила губу, приближаясь к женщине, пока их колени не соприкоснулись. — Так что будем учиться вместе. Беллатрикс ничего не могла с собой поделать, она потянулась и обхватила лицо девушки в свои ладони, крепко сжав. Их взгляды были соединены на уровне, который ни один человек не смог бы выразить простыми словами. — Гермиона. Послушай меня, — она вздохнула, пытаясь избавиться от контроля Голосов над её существованием, — это уничтожит тебя. Я уничтожу тебя. Ты знаешь, что я сотворила, о жизнях, которые я отняла и тех, которые я разрушила… моё влияние на тебя будет отравлять тебя, — она почувствовала, как дрожит её нижняя губа, и сжала челюсть так сильно, что могла поклясться, что у неё сломаются зубы. В этот момент Гермиона улыбнулась. Улыбка медленно расцвела, словно рассвет нового дня, ярко освещая её лицо. Если бы Беллатрикс не жаждала тепла и внимания со стороны девушки, она бы пришла в негодование или почувствовала бы себя осмеянной от вопиющего пренебрежения к её словам. — Знаешь, если бы кто-нибудь посмотрел на нас спустя все эти месяцы, он бы поклялся, что я оказала на тебя большее влияние, чем ты на меня. Точно так же, как я не замечала изменений, пока ты не открыла мне глаза несколько часов назад, ты не можешь видеть изменения и в себе тоже, разве нет? Беллатрикс моргнула, почувствовав, что мысль уже ускользает от неё. Гермиона была так близко, её голос звучал так близко, чувства, сквозящие из каждого слова и жеста, было трудно удержать мысли о сопротивлении… да и детали её кошмара уже ускользали от неё. — Белла, я же сказала тебе, что не уйду. За все эти недели и месяцы у меня было много времени, чтобы подумать о тебе… и обо всём этом, — она указала жестом между ними. — И я не раз пыталась держаться подальше от тебя. Но я не могу. Я влюбилась в тебя, несмотря на всё, что ты сделала. Я никогда не была слепа, ясно? Однажды тебе придётся разобраться со всем, что случилось, и со своим прошлым, но… Я буду с тобой всегда, от начала и до конца. Беллатрикс не осознавала того, что заледенела до глубины души, пока касания Гермионы не заставили лёд треснуть. И теперь она таяла. Всхлипнув, женщина подползла вперёд, выпустив из рук лицо Гермионы, и обхватила талию брюнетки, прижимая к себе поближе. Девушка поспешила пересесть для удобства — она села на колени, позволив Беллатрикс уткнуться лицом в её живот, устроившись верхней частью тела у неё на коленях. Её разум был в хаосе, тысячи мыслей проносились в её голове одновременно. Но они были мимолётными и безсодержательными, не имели ни конца, ни начала и всегда носились кругами. Всё, что она знала наверняка — впервые в жизни, у неё было ощущение, что кто-то не хочет бежать от неё, а вместо этого остаётся с ней, в её объятиях, рядом, даже когда она показывала самые гнилые и грязные части своей души. Несмотря на все трудности, с которыми им придётся столкнуться… а им придётся. Дромеда сбежала, Цисси ушла, Волан-де-Морт отвернулся от меня. Все ушли, кроме тебя. Но ты, Гермиона, никогда не оставляла меня. — … я не знаю, смогу ли я это сделать. Не знаю, смогу ли я быть той, кем ты хочешь, — выдохнула она в тёплую ткань, находясь в ужасе от всего. От жизни. От раскаяния. — А я знаю. Ты уже она, Белла, я видела её. Просто тебе нужно почаще давать ей волю, — последовал ответ, пока ловкие пальцы перебирали волосы от лица и шеи. — Вообще-то, она сейчас лежит у меня на коленях. Беллатрикс почти могла слышать, как что-то разбивалось внутри неё, когда Гермиона пробивалась сквозь столетний лёд изнутри. Она не осознавала, что плачет, практически рыдает, пока девушка не склонилась над ней и не стала шептать успокаивающие звуки ей в ухо, одной рукой поглаживая её по спине вверх и вниз. Она не знала, как долго она проливала слёзы на рубашку Гермионы, но когда её горло уже саднило, а глаза горели от безудержного обезвоживания, всё её тело ощущалось обессилевшим и истощённым. Её кошмар никуда не делся, но поблек, и ухватившись за девушку, она ощутила себя гораздо более реальной, чем мучительные воспоминания. — Давай уложим тебя в постель, хорошо? Без лишних протестов, она позволила увести себя к кровати, мягкие подушки и одеяла ощущались небесно мягкими после холодного твёрдого пола. Она растеряла большую часть тепла после того, как покинула постель, и только теперь поняла, как замёрзла на полу. Во всех смыслах. Как будто она снова вырвалась из Азкабана, только на этот раз тюрьма была не вокруг неё, а глубже. — Ты останешься? — осмелилась она спросить из-под тяжёлого одеяла, которым Гермиона укрыла её, боясь, что следующий кошмар уже поджидает, когда она заснёт. — …пожалуйста? — добавила женщина, это слово и тон, каким она произнесла его — были совершенно несвойственны её лексикону. Но она искренне не хотела оставаться сейчас одной. Нет, не так. Она не хотела оставаться сейчас вдали от Гермионы. Широкая улыбка была ей ответом, когда гибкое тело скользнуло на кровать и улеглось рядом с ней. — Конечно. Если ты не будешь возражать против того, что я иногда сминаю простыни. Беллатрикс попыталась улыбнуться в ответ, получилось вымученно и слабо, ведь ей приходилось использовать мышцы, которые, казалось, одеревенели после многих лет неиспользования. Но когда она увидела, как засветилась в ответ девушка, она подумала, что всё это того стоит. Может быть, она могла бы пытаться сильнее. Может быть, ещё был шанс. Если она сможет простить тебя, может быть, и другие смогут тоже. Будет ли она стараться для этого? Хватит ли у неё сил для этого? Кто знает. Когда Гермиона придвинулась ближе и перекинула руку через её тело, веки налились свинцом, женщина коснулась места, где уверенно билось сердце брюнетки, успокаивающе монотонно, в своей клетке из плоти и костей. Она никогда не хотела, чтобы оно перестало биться. — Гермиона? — Мм? — послышалось бормотание в ответ, уютное и сонное. — Я правда, — прошептала она, вдыхая запах свежевымытых волос брюнетки. Так вот куда она уходила. — Я… правда люблю тебя. Мягкий поцелуй коснулся её губ, а затем Гермиона прижалась лбом к подбородку Беллатрикс, сжавшись будто другая женщина одним своим присутствием ограждала её от любых ночных кошмаров. Но она-то знала, что всё с точностью до наоборот. Потому что, когда она закрывала глаза и обнимала крепко маглорождённую, гомон в её голове становился сносным ропотом, как всегда, когда девушка показывала свою любовь, так свободно и необузданно. Сможет ли она когда-нибудь исцелиться от Голосов? Может быть нет. Но если любовь Гермионы позволит ей прожить жизнь, близкую к жизни нормального человека, она бы попыталась. Ради Гермионы. Ради самой себя. Ради них обеих. Потому что её надежда сейчас спала рядом с ней.