Лучше б они не любили

      Тёмная ночь господствует в мире, она целомудренно заворачивается в шаль из звёзд и играется с детьми своими. Особо следит за прытким юнцом, что для её века младенцем считается — Чонгук решился на отважный шаг, в его голове кочуют мысли, начиная от проблем с невиданными лесными тварями, заканчивая этим драконом…дракончиком…драконищем?       Чон проходит по той самой дороге, вымощенной маленькой каменной крошкой, а куда дальше идти — не знает. Куда в тот раз он свалился? Пропустит ли туман к своему сердцу, к своему защитнику? Или чаща примет его за врага и поглотит вместе с чудищами неземными?       Брюнет глухо сглатывает — он отступника дурной героизм проявляет, как персонаж романтизма идёт к мечте, видению, чувствам. Краски всё сгущаются, дорожки не видно, вокруг ни души, и только лес всё гулом одаривает, присматривается к путнику.

***

      Столько лет он кружит одиноко по нелюдимой площади. Столько же лет он не помнит себя. Лес всегда манил своей мрачностью и мистикой, а горное озеро поглощало все твои ненужные скопившиеся думы. Ты одинок, так зачем тебе вообще думать? Что будет завтра? Что было вчера? Есть только сегодня. Есть только сейчас.       И все равно на душе как-то тревожно, не спокойно. А душа-то, она есть… да еще ой какая. Она похожа на самый хрупкий хрусталь не огранённого грааля, скрытый за непробиваемой бронёй многовековой жизни. Но она все еще там, и она все еще жива. Она иногда даёт о себе знать легкими покалываниями, отдающими в грудину, тоскливыми дождливыми днями. И только небо способно эту боль забрать.       Когда паришь высоко над облаками, пробираясь сквозь эту нежнейшую вату, раскрываешь крылья как две руки и летишь свободной птицей, слышишь ветер, чувствуешь природу-мать — чувствуешь себя живым. Ты входишь в поток, ты — это частица тучи, частица тучи — это капелька, летящая в невесомости, эта капелька — снежинка, которая превращается в кристаллики под воздействием температуры, кристаллики — земля, о которую они рассыпаются и в которую впитываются, земля — сберегатель, который принимает в себя конец жизни и спустя время дарует ей новое начало. Это конец и старт. Ты — это жизнь.       Замечтавшись, запарившись, опускаешься вниз, туда, где твое место. Родное плато, завывающий ветер, снежные хлопья в морду. Но чешуйки не чувствуют подобного, единственное, что чувствуешь — дом. Ты дома.

***

             Время течет здесь по своим законам и правилам. Небо в зените — понимается только по редким солнечным зайчикам, что просматриваются через мясистые и сочные, несмотря на морозы и северную расположенность, листья диковинных высоченных сорняков.       Гук бредет напористо и уверенно, идя хоть к чему-то, что сможет помочь немного разобраться в ситуации и самом себе. Но только отсутствие ориентира, как и мало мальской видимости — нарушают даже этот неокрепший план.       

***

      И снова это чувство, болезненно распирающее рёбра — одиночество. Оно такое же холодное, как эти скалы, колючее как выступы пик, а не деться от него никуда, как от собственного разума. Одиночество для него — это он сам, а от себя не убежать.       Уже не морду, а лицо опаляет влажный свежий воздух, а «дома» встречает эхо падающих капель и светляки со светлячками — кто из них кто — поди разбери. Босые шлепки удаляются вглубь.       А в сознании всё одни и те же мошки крутятся: «Как тоскливо и холодно одному в такие метели» и «Кто же тот мальчишка, забредший недавно в такую даль?».       Но если голова молчит и не даёт путного, слушай сердце. Коли и оно подводит — иди к желудку, он-то точно не обманет.       Пора подкрепиться.

***

      Чон порядком устал. Он все идет и идет, но кажется, словно ходит по кругу. Он привык к походам и осадам в снегу, но всегда знал — какова его цель и сколько времени на это понадобится. Тут же — полнейшая темнота.       Начинает смеркаться…а в лесу то опасно ночью, кто тут бродит, опасность в затылок дышит, а смерть впереди руки раскрывает. Парень тяжело выдыхает и плюхается на землю, привалившись спиной к морозной пушистой ели. На нее не взобраться — ветки начинают расти слишком высоко, а низ порос мхом, что ноги скользят по поверхности.       Чон развязывает небольшой узелок с вяленой олениной и принимается грызть незамысловатый обедо-ужин. Нужно понять, как провести и переждать ночь. Он, конечно, в меховой накидке и с боевой закалкой, но зима в горах на севере не щадит никого: ни вояк, ни бойцов, ни даже диких животных с пушниной.       Где-то вдалеке раздаётся вой — по телу проходятся мурашки — ему вторит старуха-вьюга, та еще скряга, от чего на сердце не спокойно, скорее даже как-то покойно. Подобные песни разве что смертникам заводить.       Гук ежится, сильнее заворачиваясь в плащ, но он уже не греет, а костер разводить в такой глуши опасно. Веки начинают предательски закрываться, не предвещая ничего хорошего, как перед глазами вспыхивает маленький огонёк прозорливый. Он скачет слева направо как маячок в непроглядной темноте. Брюнет сначала его ухватить хочет, да не получается. Огонек не тухнет — только меж деревьев просачивается и словно за собой зовет.              «Помирать тут я не собираюсь, но в пути хоть не замёрзну» — Думает Чон — «Лес — ведь наш защитник, может стоит прислушаться к нему хотя бы раз.»       Под ногами захрустели сугробы навалившегося снега и отсохших трав, Гу двинулся дальше в чащу.       

***

      — Юнги, не выходи наружу, там опасно для тебя.       — Но отец, почему ему можно, а мне нет?       — Юнги, ты еще слишком мал и не окреп.       — Он прав, брат. Как подрастешь и напитаешься сил, будем вместе вырываться из дома, а я пока места для нас подыщу.

***

      — Пап, почему у меня не получается издать пламя, оно меня не любит?       — Ох, малыш, порой огонь слишком любит своих детей, от того и не хочет причинять им вреда.       — О каком вреде речь?       — Понимаешь, сынок, огонь, как и всё живое способен на многое, но как многому помочь, так и многое разрушить, вот он и защищает.       — Но почему он тогда не защищает вас? — Маленькие глазки уставляются на оппонента.       — Видимо ты ему нравишься больше нашего.       — Тогда, когда я еще вырасту и выйду из дома, я буду вас защищать!       — Обязательно… а теперь спи, маленький.       

***

      Ребенка будит крик почти человеческий, но слишком сильный для живых, слишком обречённый для мёртвых. Он просыпается неизменно в своей комнате, но теперь уже один, хотя семья никогда не позволяла одиночеству закрадываться в потаенные уголки слишком ранимой души еще не окрепшего дитя.       Но крик раздается повторный, жалобный, скулящий, на рев переходящий. Таким только жизни и рубить, слезами омываясь. В чуткие ноздри забивается запах гари, ушки улавливают плач надрывной, скрежет и грохот от валящихся могучих дубов, топот и перекрикивания людей, да именно так назвал брат своих друзей — люди.       И наконец последний крик, но он немой, потому что врывается в само сознание, и до рези родной голос вещает в самое нутро: «Родители мертвы, как и я — но мы вечно будем с тобою в памяти. Ты главное помни и живи. Не делай глупостей и защищай, как обещал, то, что дорого. Всем сердцем защищай и тогда ни о чём не пожалеешь. А теперь спи маленький, спи, а как проснешься, наконец-то сможешь выйти из своей комнаты.»                     И то был первый день, когда земля окропилась кровавыми слезами молодого дитя, что отогнало заботу огня и вкусило всю его мощь.       Ребенок уснул долгим сном, подвергаясь наставлению, настолько долгим, что не одно поколение смениться успело, а по просьбе покойного дракона, в жерло любви себя бросившего, природа укрыла плато и пещерку с дракончиком плотной завесой тумана и снега.       

***

      Чонгук монотонно шел за светляком, что служил своей давней традиции — проводить. И ведь вывел же. Куда надо вывел.       Теперь Чон в полной мере мог разглядеть это каменное изваяние. Огромный замок с величественным входом был вытесан в скале, колонны обрамляли кости с выпиленным ажуром и замысловатыми узорами. Ни факелов, ни огонька и только искрящиеся звезды освещали путь.       Парень, оглядываясь, делает неуверенные шаги вперед, оказываясь в небывалых размерах библиотеке. Такой вывод делается из пронумерованных стеллажей, что достают до самого гигантского верха, и корок книг. Пару минут спустя, он замечает маленькую винтовую лестницу для рослого человека, ведущую вниз. Камни хоть и старые, но прочные выводят в глубь горы и коридор, в котором у многого повидавшего брюнета челюсть соприкасается с полом. Весь коридор усыпан светлячками и проводниками — эти голубые огоньки как бы играются, резвятся; здесь нет больше гладких стен — заместо них горные черные выступы, а с них свисают беспрецедентной красоты изумрудные лианы с сотнями нефритовых цветков, которые в темноте светятся бирюзовым и служат вроде здешних факелов, по форме напоминают толи клюв диковинной птицы, толи затупленные когти хищника. Чонгук таких цветов раньше не видывал. Этот коридор выводит в разные комнатки и залы. Внутри скал оказываются расписные картины, гравюры и лепнина, а помещения в зоне досягаемости пропитаны смешанным и сложным запахом нагретых деревянных полок, раскаленных камней, ошпаренных волнами моря, смолы и скипидара (который получают путем вытяжки из сосновых). Удивительный, головокружительный и невозможный аромат.       Гу двигается дальше, открывая маленькие двери, но каждый раз встречаясь с пустотой. Магической, потрясающе холодной и больно жалящей пустотой.       Наконец, очередная дверь, ручка которой более стерта, отворяется, вмиг делая брюнета чересчур заинтересованным.       Небольшая комната, увешанная картинами и обставленная скульптурами, на крючке при входе висит вощёный чёрный плащ, маленькое оконце, которое ведет не пойми куда, ведь они в самом что ни на есть сердце скалы, но шторка из тонкого шёлка развевается от влажного ветра; на тумбочке в самодельной лампадке летают светлячки, у стены стоит кровать деревянная, скрипучая, а на ней… спит юноша с лунного цвета волосами. И спит он не сладко, а беспокойно, ворочается, сбивая одеяльце в край.       Чон совершенно забыл, как дышать и мыслить здраво, только ноги ведут его сами, словно понимая намёки мозга о глубинном желании. Мужчина рассматривает это чудо, именно чудо, ибо другими словами подобное не описать — кожа бледная подобна фарфору, волосы разметались по подушке, позволяя только чёлке спадать на глаза, ресницы хаотично дергаются под гнетом буйного сна, а носик-кнопочка журится и снова расправляется, совсем как у котёнка; челюсти плотно сжаты, выдавая напряжение, но даже так губки-бантики очаровательно приоткрыты; шея являет лебединые перепады, уходящие плавно на выпирающие ключицы; высунутые из-под ткани руки унизаны синими венами, что окольцовывают тонкие запястья и доносят кипящую кровь до самых кончиков длинных пальцев; тело само по себе крохотное слишком, маленькое, бледное и худое дрожит то-ли от холода, то-ли от напавшего на мальчишку кошмара.       Брюнет тяжело сглатывает, пытаясь унять клокочущее чувство надвигающейся бури, смотрит, не моргая, на произведение искусства, и организму не позволяет нормально функционировать, ибо мозги сносит напрочь от такого…такого.       Чонгук тихонечко снимает с себя меховую накидку из добротного и дорогого меха, но ценность его не только в этом, а в том, что — согревает сильнее всего в жестокие стужи; Гу приподнимает тонкую ткань, отброшенную в ноги, и сначала им укрывает чудо, а потом еще и укутывает, как в кокон, своим плащом. Всё происходит на автомате, вымерено, аккуратно и даже нежно, вот только рука чужая дрожит не от неправильности действий, а от страха, что может напугать и разбудить такое сокровище. Здесь всё так, как надо, Чон сделал то, что наконец-то услышал от своего сердца и не пожалел, даже если это может стать его последним днем на земле.       «А может дракон охраняет этого мальчика?»       Парень смотрит, не отрываясь, на идеальное и не понимает, вдруг он умер и находится в Раю? Рука трепетно сама поднимается к восковому личику, костяшками робко проходится по щеке, взбирается выше и смахивает легкую испарину с лобика, пуская очередной табун мурашек по телу и какое-то тепло разливая внутри, как глаза напротив резко распахиваются.       И он эти глаза узнает — они одни из тысячи, да только веры в них нет. Как такое вообще возможно?       Замявшегося брюнета неожиданно отбрасывает от кровати какой-то невероятной искрометной ударной волной, она откидывает мощное тело подобно кукле к стене, заставляя увалиться почти ничком вниз. Чон откашливается, стараясь подняться, но ноги что-то совсем не держат.       — Ты…кто такой? — На кровати сидит взбалмошный паренёк и выглядывает глазами-пуговками из вороха накидок. Он напуган — понимает Гу; понимает, видя растерянное лицо мальца напротив, что подобен птенцу, которого оставили в гнезде одного и к нему пробрался редкий хищник. Но ведь оно почти так и есть.       — Я Чон Чонгук. — Как можно тише проговаривает, боясь сильнее отпугнуть. А этот низкий хриплый с мороза голос не то, что отпугивает, он завораживает, заставляет вслушиваться и даже как-то успокаиваться. — Из графства. — Чон еще раз обдумывает, стоит ли задавать этот вопрос. — Ты же уже видел меня?       Собеседник тушуется и делается вмиг еще крошечнее, чем прежде, но самое забавное то, что мальчик сильнее заворачивается в мех и вдыхает запах его владельца.       — Давно сюда никто не приходил. — С такой болью, с такой мольбой бурчит говорящий кокон.       И в груди брюнета что-то щемит, ему бы подойти, сказать, что всё хорошо; ему жизненно необходимо успокоить, вот только кого — его или своё бешено бьющееся сердце — не договаривает. Однако стоило только сделать шаг навстречу — ноги сами подгибаются от прострелившего болью бока — удар о стену разбередил старые увечья — юноша начинает опускаться на колено, некрасиво сморщившись, как плечи подхватывают разгорячённые махонькие ладошки, а медовые глаза хаотично бегают по чужому лицу и обеспокоенно выжигают глазницы.       — Прости, в прошлый раз я был неосторожен. Не часто все-таки приходится людей таскать. — С какой-то иронией и искренним сожалением вещает ровный, спокойный голос, что никак не подходит дрожащему обладателю.       — Так это все-таки был ты… — Завороженно воркует Гу, подмечая острое плечо и худые ноги, что видны из-под единственно надетой растянутой грубой рубахи. Незаконно подобное тряпье носить нежнейшей молочной коже. — Спасибо.       Оппонент недовольно фыркает, подхватывая под руку с левой стороны тело мужчины и дотаскивая до кровати. «И сколько же силёнок в этом мальце?» — Благодаришь за раны?       — Благодарю за спасение.       — Я лишь отправил нарушителя моего покоя и устоев домой. — Продолжает ворчать парень, зарываясь в шкафу и пытаясь там что-то найти.       — Но почему же ты не убил меня?       Лунноволосый останавливается с деревянным ящичком в руках, хмурится уже не как спросонья и слишком серьезно и даже обиженно выдает.       — Я не монстр, чтобы убивать без повода, и не Бог, чтобы вершить чужие судьбы ни за что. — Затем он приближается и начинает выкладывать на постель несколько кусочков чистой ткани, плотных жгутов и склянок. — И зачем ты только опять сюда сунулся?       — Почему ты постоянно ворчишь? — С милым упрёком отвечает вопросом на вопрос.       — Чего?       — Я общаюсь с тобой всего ничего, а ты весь изошелся. Хотя это и довольно умилительная картина. — Паренек сначала смотрит непонимающе на глупую улыбку напротив, прищурившись, а потом резко подносит руку к чужому лбу, измеряя температуру. — Т..Ты чего?       — Думаю вот, может ты головой приложился о стенку и это последствия. Ан нет, значит просто невоспитанный нахал. — Как доктор выносит приговор, сам себе хмыкая. — Раздевайся.       — Не понял. — Обескуражил.       — О чём ты там подумал, нахал? Я раны тебе перевяжу, а то рубашка вся кровью пропиталась. — И впрямь пропиталась, как-то брюнет этого даже не заметил. Чонгук с тихим шипением стянул с себя тряпицу, подмечая, что в принципе в комнате не так уж и холодно.       Юнги начинает аккуратно обрабатывать самолично оставленные порезы когтей по бокам, что-то бурча под нос, шепелявя и кляня гостя, под конец перевязывая не туго бинтами.       — А как тебя зовут, о мой спаситель и лекарь?       — Тебе знать этого не обязательно. Было бы вообще чудесно, забудь ты об этом месте, обо мне и о том, что тут произошло. И как ты только пробрался сквозь лес?       — Они меня привели. — Беззаботно отвечает брюнет, указывая на многочисленных проводников в комнате.       — Предатели. Зачем же пожаловал?       — Убедиться, что ты — это ты, и что ты существуешь.       — Не страшно?       — Ничуть. Даже тогда, в прошлый раз я больше восхитился, чем испугался.       — Да ну, — саркастично тянет язва с серебряными волосами, — не у тебя ли ноги дрожали, как только я приземлился?       — Это другое! Я тогда замерз и вообще-то думал с жизнью прощаться. — Пристыженно покраснел Гук, пока не заметил лисий прищур на себе.       — Ты странный. — Изрекает юноша, склонив голову набок и сидя в позе лотоса.       — Почему это?       — Восхищаются драконами либо глупцы, либо охотники.       — Значит, я еще и глупый.       — Откуда мне знать, не спрятан ли в твоих штанах меч особый? С доверием у меня, знаешь ли, проблемы.       — Там только разве что один единственный меч, который призван отнюдь не убивать. — На этой реплике юноша сделал волну бровями.       — Ясно, ты точно дурак. — Безэмоционально отвечает оппонент спустя полминуты.       — Ох, прости, видимо, и впрямь головой ударился. — Засмущался вмиг герой-любовник.       — Хоть бы старшинства постыдился. — Продолжает мяукать мальчонка.       — Старшинства? А сколько тебе лет?       — Во-первых, Вам. Во-вторых, побольше уж, чем тебе на парочку веков. В-третьих, можешь на этом не зацикливаться. — Серебряноволосый, метр с кепкой падает рядом на кровати, растягиваясь во всю длину и прикрывая глаза.       — Совсем меня не боитесь?       — Я уже убедился, что такому дураку точно не поручат столь важное задание, как нападение на дракона, так что — нет. И вроде как, бояться следовало бы тебе.       — Крылатого ворчуна?              В ответ получает очередное фырканье. Несмотря на всю странность и абсурдность ситуации, что кажется сном, Чонгук боле не хочет просыпаться. Ему слишком комфортно и слишком уютно, прямо здесь и сейчас в этой непонятной комнатке — сердце горы, рядом с незнакомым созданием. Парень опускается на подушки, практически чувствуя морозную свежесть, исходящую от светлых волос.       — А что тебе снилось?       — Ты всё еще здесь?       — Куда я денусь.       — Ну не знаю, там, домой например.       — Мне и здесь хорошо. Тем более, у меня как-то опять заболел бок, — наигранно заскулил Гук, — и голова кружится до сих пор.              Кажется, эта тактика работает, потому что сероволосый поворачивается с беспокойством, смотрит в глубину ночных глаз как побитая собачонка, и сам же притягивает чужую накидку и одеяло, укрывая обоих. — Извини, я правда не специально. Подобное сложно контролировать. Выгонять в метель на ночь глядя не стану более.       Чонгук почувствовал укольчик души, и долго еще будет корить себя за то, что воспользовался чужим чувством вины, но эту картину выкинуть никак не сможет: парнишка, что хочет казаться взрослым и холодным, является самым ранимым, трепетным и переживающим существом в мире. Точно чудо.       — На утро всё пройдет. Так, а что же приснилось?       — То, что снится уже давно и каждую ночь… Семья. — Тихо и удручённо проговаривают, опять разворачиваясь.       — Ты здесь совсем один, да? — Чон знает ответ, но не успевает прикусить язык и вновь заставляет парня погрузиться в грустные думы.       — Не хочу отвечать.       — Что ж, а как мне к тебе все-таки обращаться?       — Слишком много вопросов для больного. — Бормочут с того края жесткого матраца.       — Ладненько, тогда буду называть тебя или же Вас — ворчун. Дурак-нахал и ворчун, по-моему, идеально.              Ответа не следует. Тишину разбавляют легкий ветерок в окошко и стрекотание сверчков. Чонгук же прожигает глазами чужую спину не первый десяток минут после окончания разговора, очерчивает плечи и видит, как те подрагивают. Мальчишка еще в калачик как-то сворачивается, а мужчина цокает недовольно — ну мёрзнет же ребенок (и плевать брюнету на то, что этому ребёнку несколько веков), еще и на краю самом лежит — свалится ведь. Чон аккуратно подтягивает к себе ничего не весящее тело и прижимает спинкой к груди. Наконец-то сосед расслабляется и дрожь отступает на неизвестное количество времени под воздействием разгорячённого дыхания в затылок и теплой мощной ладони под головкой.       Гу уже и сам в сон проваливается, пока не слышит врезающееся в уплывающее сознание:              — Юнги. Меня зовут Юнги.       Улыбка трогает потрескавшиеся губы, и ножом высекается на сердце имя. «Юнги» — смакуется на языке подобно мёду, и опять это непонятное чувство уюта, дома, чего-то, что заставляет обнулять отмеренную жизнь новым вдохом.       — Сладких снов, Юнги…              Тридцать седьмого мартобря       В семнадцатое воскресенье       Я, может, разлюблю тебя —       Моё проклятье и спасенье              И в високосный пятый год       Когда зазеленеют льдины       И загорится неба свод       Все чувства потеряют силы              Когда исчезнет людской грех       И души обретут свободу       Я позабуду этот смех       И допишу немую оду