Лучше б они не любили

      Чонгук неохотно разлепляет глаза и сразу сталкивается все с тем же приглушенным свечением светляков, он рыщет по кровати рукой, но не ощутив теплого комочка рядом, осознает, что находится в комнатке совершенно один. Мужчина поднимается, обходя деревянную конструкцию, да так и застывает на месте пошатывающимся маятником — соколиный взор направлен на окно, а вернее, стопорится на том, что он там разглядеть умудрился. Створки выводят в очередную часть пещеры, но та являет собой огромный гейзер, где из-под земли вытекает плавно горячая буйная, как Чонова кровь в жилах прямо сейчас, вода… Вот откуда это чувство влажности и ощущение ветра.       Но там простирается не просто теплый бассейн природного происхождения, прямо в этот момент в течении находится Юнги. Парень стоит наполовину в воде, подняв кверху голову и прикрыв глаза. Хищный и даже немного плотоядный взгляд скользит по кукольному лицу, этим бабочкой дрожащим ресницам, целовательным губам, очерчивает неширокие плечи и отнюдь не массивную спину, въедается в выпирающие суставчики и позвонки, особо задерживается на тазобедренных косточках и ямочках Венеры, по которым плавно стекают капли разгорячённой влаги. Весь образ юноши прямо-таки кричит умиротворением, он освещен лишь еще большим количеством нефритовых лоз, придавая коже и волосам заснеженно-бирюзовый оттенок, но самое опасное здесь то, что кромка воды скрывает под собой лишь половину ягодичных мышц.       Вот он стоит, абсолютно нагой пред тобой предстал, совершенно чистый, невинный и неопороченный — он искусство, к которому самому себе руки стоит оторвать, коснись они этого творения. Гуку и остается лишь прожигать статую взглядом, самому себе пощёчину давая.       Что за мысли полезли в его голову?              — Ты во мне дыру прожжешь, — прерывает внутреннюю борьбу чуть глубокий, но увесистый голос купающегося, — обойди через коридор комнату и присоединяйся. Там уже утро, согреешься, вымоешься и пущу тебя с миром.       — Скорее по миру. — Шепчет ошарашенно, как думал про себя, Чон. Но ему тут же прилетает ответочка.       — Можешь и по миру, я уважаю чужие предпочтения.              Брюнет заалел весь и с шиком хлопнул дверью, на что Юн лишь мило улыбнулся.       «Ну ничего, посмотрим еще кто кого, ящерица мелкая. Но красивая ящерка.» — И снова напускную злость рукой снимает, добавляя больше игривости, чем ранне-утренней нервозности.       Дойдя до нужного места спустя всего-то пару минут, мужчина начинает снимать с себя графскую одежду, выкладывает на старую лавочку два кинжала и снимает пояс с мячом — проще говоря, предстает в чём мать родила, не стесняясь соседа. Вода расходится кругами перед погружением конечностей. Рот Юнги, кажется, расходится так же.       Человек перед ним в два раза больше его самого, причем не только в длину, но и в ширь он удался; массивные плечи, на которых виднеются старые ссадины и едва различимые шрамики от боевых времен, расправляются от затекшистей как у гордой птицы; на животе красуется толстая полоса из бинтовой повязки, но даже ей не удается скрыть шесть ровных кубиков пресса, что выглядят идеальней драконьей жизни; поджарая медовая кожа заходится волнами под перекатами мышц под ней; ниже пояса Юнги смотреть не позволяет совесть, а посему накаченные бедра остаются без особого внимания лунного мальчика, однако Гу должного эффекта добился.       Да, мужчина своего тела никогда не стыдился, что уж там говорить, многие соблазнялись им не только из ряда женщин и молодых девчушек, но и военных солдатиков, да только сам Чон был не из их любителей. Хотя, вот сейчас он даже и не знает, так как вчерашнее биение сердца как умалишенного, потуги рук обвить чужое тело, сегодняшний внутренний жар в области паха во время «подглядывания» и дикое желание засмущать юношу — что-то сильно подводят традиционную ориентацию. Да вообще любую ориентацию, даже ориентацию в этом мире и жизни.       И тем не менее, брюнет со всего маху погружается в водную гладь по самую макушку и продолжает впиваться ореховыми глазищами в покрасневшие ушки напротив.              — Слушай, а откуда ты столько всего знаешь о людях? Ну вернее, ты меня не испугался, не насторожился. Так язык наш хорошо знаешь.       — Ты сейчас издеваешься надо мной? — Саркастично скривился Юнги.       — Нет ну правда, что за лицо ты скукурузил? Мне же интересно.       — Думаешь, если я дракон — то только порыкивать и умею?       — Ты, кстати, мило это делаешь. — Ну что за…кто позволил Богам даровать этому Аполлону такую мило-кроличью улыбку?       — Я на тебя еще не рычал.       — Бу-бу-бу, фырчишь тоже.       — Тебя заело? Ты скажи, может помощь нужна, я всегда рад выпнуть твою тушку со скалы.       — Думаешь это поможет?       — По мне, так отличная профилактика.       Брюнет ухмыляется, совершенно искренне, начиная плыть в стиле трупика на спине. — Но ты не ответил, опять, совсем как вчера.       — Книги, знаешь такое слово?       — Смеешься?       — Были подозрения о твоей недоразвитости.       — Я смотрю, сарказм твое все.       — Дыма без огня не бывает. Впрочем, мы, как и люди, не в звериной ипостаси разговариваем на местном языке, ничего удивительного. Однако я долгое время был отрезан от общения и внешнего мира, поэтому многое взял из книг, письмен, думаю, как и ты, раз совершенно не удивлен моему перевоплощению и так спокойно себя ведешь. Ты читал обо мне, а я о тебе. Всё логично.       — Логично. А покажешь, как ты перевоплощаешься? — Глазки заблестели, заиграли.       — Ага, сейчас погоди секундочку.              А Чон реально ждет. Смотрит как завороженный, хотя почему как? Минуту ждет, вторую, ничего не понимает — Юнги стоит в воде, с закрытыми глазами-омутами, с нахмуренными бровями и не двигается. Еще ждет, но всё ещё ничего не происходит.       — Юнги?       — А, ты все ещё здесь?       — Да ты издеваешься!       — Как ты догадался? — И ведь этот мерзавец даже театрально удивляется, прикрывая рот ладошкой.              Чонгук хмурится, понимая, что его в очередной раз одурачили, причем еще так глупо; он берет и бьёт со всего размаху рукой по водной глади, что волна брызгами попадает на нежное тело оппонента.              — Нет, ну что за игры?       — Защищайся, ящерка! — Глубина в озерце небольшая, что позволяет мужчине встать там на ноги в позу нападения.       — Ящерка? Ты сдурел что ли, мелочь!       — Кто еще из нас?       Вокруг белобрысой макушки сгущаются невидимые тучи. — Тебе конец.              Вердикт. Приговор. Война началась. Со стороны — дети малые в бассейне плещутся, а на деле — это место жесточайшей битвы. Битвы двух сердец и двух грудных клеток, что удерживают мышцу от особо скорых и мощных биений.       Вода идет кругами, брызги долетают до стен-скал, нефритовые цветки качаются от непривычных движений под ними; жидкость от соперника заливается в уши и нос, но врагу достается большая порция, у него страдают закрытые глаза и рот. Сколько не уворачивайся, сколько не отходи, у Чона рука тяжелая и широкая, вот его волны и получаются мощнее, что, по правде, несправедливо. Маленькая бестия решает иначе, Юнги просто берет и со всей скоростью, со всей юркостью бросается на мужчину, крепко окольцовывая ручонками его торс и заваливая под воду.       Как итог. Двое юношей сидят на импровизированном берегу, загнанно дышат, отплевываются от влаги и прочищают все места, куда могла и залилась вода. Но один из них еще и лыбится как придурошный. А причина, вот она — сидит рядом, кряхтит что-то и влажные волосы пальцами зачёсывает назад, лоб открывая и заставляя Чона поперхнуться едва урванным глотком воздуха.       Искусство. Юнги — одно сплошное искусство.              — Ну что, боец, пошли, — он кивает на размякшие бинты, — перевязку делать будем.              Блондин даже заботливо руку протягивает, совсем не тушуясь наготы обоих, помогает подняться и следит как тот рядышком плетется к выходу.              — Да-да, заботливая ящерка.              Прости Чон Чонгук, но тебе пора опять поплавать. Луноликий просто сталкивает брюнета в воду (благо край был недалеко и тот о камни не приложился) с абсолютно непроницаемым лицом, а глазёнки то голубым заиграли, видно азарт драконий в них взбушевал.

***

      — Ну что ж, доброй дороги. — Напоследок, шепелявя, наставляет Юнги. А Чонгук побитым зверьком кажется, голову в плечи всаживает, горбится и внутреннего ребенка не хочет обратно в терновую темницу загонять. Здесь — в пещере-замке дикого и страшного дракона мужчина чувствовал себя живым, как никогда, дышал, как будто в последний раз, и смеялся искренне и от души, до едва видимых морщинок у кончиков глаз. Единственная проблема этой местности и этого парнишки-старца, внезапно появившаяся тахикардия, стоит только глазами уцепиться за светлые локоны, точёную фигуру и уловить необъяснимый аромат смол вперемешку с древесиной.       — Я же могу приходить сюда?       — Как будто мой ответ тебя остановит. Но помни, никаких разговоров об этом месте, никаких свидетелей. То, что я тебе доверяю, еще не значит, что среди твоего окружения не найдется озлобленных жертв, желающих нажиться на славе и прослыть драконеубийцей. — Юноша вмиг делается еще серьезней, рождая складку меж бровей. — Люди жестоки, Чон. Они намного кровожаднее и безжалостней. Чудовища — не те, кто внешне отличается от привычных устоев, а те, кто носит монстров и гниль в душе. — Тоска затопляет радужку глаз напротив, и почему-то Гук верит, что эти слова взяты точно не из сказаний.       — Расскажешь?       — Как-нибудь в следующий раз.       — Оу, так ты будешь меня ждать?       — Да, чтобы запереться в своей комнате. Ну, иди уже.       — Стой! — Чонгук окликает светловолосого, когда тот уже собирается вернуться в темноту пещеры.       — Ну чего еще?       — Могу я обнять своего…друга? — Что сказал? Брюнет сам не понял. Зачем сказал? Тоже не ясно. А Юнги, существо не особо тактильное, нахохлился весь, встрепенулся и как дал дёру, только босые бледные пятки и сверкали.              Чон ухмыляется такому поведению. Нет, ну правда, это грозный страшный дракон-ящерка, от рыка которого все поджилки дрожат? Нет — это Юнги, одинокий ребенок, живущий в недрах горы и позволяющий наблюдать себя настоящего только ему…только человеку с очень уж пронзительным взглядом. Между парнями есть негласная договорённость — они друг перед другом абсолютно честны, искренни, а их души обнажённы.       

***

             Возвращение происходит достаточно скомкано, те же проводники указали необходимую дорогу, так что Гук успешно прибыл в графство, но сразу же по прибытии его просит к себе особо озлобленный граф.              В зале для праздничных приемов разместились на креслах эльф и старый седобровый грузный старик работяга Ли — глава соседнего северного графства. Взгляды их чем-то удручены, головы опущены, а в воздухе считывается нервозность и какая-то беспомощность.              — Это сын твой?       — Точно, сын. — Старший Чон только кривится от непривычного обращения.       — Ну что ж ты тогда в дверях встал, молодой человек? Проходи, присаживайся, да только не просто так мы просили тебя зайти.       — Не первый раз просим, а тебя на месте, оказывается, не было.       — Прошу меня извинить, лекарь сказал больше времени проводить на свежем воздухе. — Отвечает Чонгук, ни грамма не шелохнувшись.       — Что-то не припомню такого распоряжения, — эльф стискивает ладони, — впрочем, поговорим об этом позже. Расскажи, не вспомнил ли за эти дни пролёжки каких-то деталей нападения?       — Никак нет.       — Чон Чонгук, — решает вклиниться Ли, — ты ведь воин, и не простой, а весьма знаменитый в боевых кругах. Подумай, как следует, сынок. Может звуки, запахи, шорохи, образы, наваждения, что угодно? Ты ведь целый отряд потерял, не уж-то отомстить за них не хочешь?       — Мистер Ли, я польщён вашей осведомленностью о моих командирских потугах. Однако ничего нового сообщить я Вам не смогу. В голове словно туман и помешательство, а начинаю копаться, так и вовсе память невидимым барьером на дыбы встает, боюсь, и себя такими темпами забуду. — Брешет, нагло врёт, но пути иного парень не видит. Кто его знает, что задумал его нерадивый отец с хитрым соседом. Проблему решать и разбираться в ней нужно самому, ведь тут уже появляется то, что защищать нужно. Тайну, тайну дракона, которого оберегать не просто надо, а хочется. Такой риск Чон на своих плечах нести не решается.       — Что ж, ничего страшного, малец. Авось со временем и полегчает. — Старик переводит незаинтересованный взгляд обратно на графа.       — Могу ли я поинтересоваться, а с чего такие расспросы.       — Ну как с чего, — Ли смотрит как-то криво и неприятно, — произошло нападение и ты единственный выживший, сейчас каждая крупица случившегося может быть судьбоносной. Впрочем, скоро это будет неважно. — Он улыбается, и такая эта улыбка-оскал неправильная, кривая, что чувство нехорошего, тревожного опутывает с ног до головы.       — Что Вы имеете в виду?       — Когда ты выходил прогуляться, граф Ли отправил добрую десятину в лес, да никто не вернулся, — по-змеиному начинает отвечать темный эльф, — ни крови, ни костей, ни пепла — ничего. С сегодняшнего дня это является не просто торговой проблемой, а самой настоящей военной угрозой и угрозой вымирания двух крупных производственных поселений, что недопустимо. Мы разрабатываем план борьбы и пришли только к выводу о том, что…       — Лес необходимо сжечь дотла. — Заканчивает речь второй государь. Его тяжелая сережка из дерева раскачивается из стороны в сторону, замедляя ход времени и неровно растягивая мочку, одежда из шкур северных волков, кажется, затрепетала, а гримаса, расплывшаяся на лице, явила отблеску каминного огня настоящего кровожадного монстра.              «Люди жестоки, Чон. Они намного кровожаднее и безжалостней. Чудовища — не те, кто внешне отличается от привычных устоев, а те, кто носит монстров и гниль в душе.»              Чонгук подбирается весь, ведь он один здесь знает о тайне происхождения и истинной цели этого дикого леса, этих зарослей, этой небывалой силе, что веками следует непреложному обету, дарованному самой матушкой Землей. Люди слабы, им не противостоять этой мощи. Но что еще хуже, при таком раскладе угроза нависнет и над скрытым от чужих глаз плато с его жителем.       На чью сторону ты встанешь, Чон?       Люди не примут дракона.       Дракон уже разочаровался в людях и их человечности.                                   можно с тобой остаться?       дай мне ещё минуту.       миг, и взорвётся небо       вспышкой густой зари.       станешь моей Вселенной?       станешь моим приютом?       кажется, ты сломался,       ласковый визави.              искренность так бесценна,       истина где-то рядом.       всё ведь гораздо проще —       это уже не сон.       ты говоришь: «я стану       раем твоим и адом».       и еле слышно шепчешь:       «я, наконец, спасён».