Лучше б они не любили

      Как же это так получается? Что значит сжечь лес? Но ведь с одной стороны, лес — это место добычи животных для поселения, если его убрать — то и мясо уйдет в другие земли, а с другой стороны — там Юнги. Если Чонгук правильно понял из сказания, лес является защитником и скрытником не только графства, но и, видимо, драконьих потомков или же … потомка.       Чон продолжал мучиться бессонницей еще два дня, ни с кем не разговаривал, да никто к нему боле и не рвался, вообще брюнета стали побаиваться после произошедшего нападения, а родные пропавших и вовсе проклинали нерадивого преемника и никудышного командира. Граф старший Чон наказал страже не пускать сына в город, чтобы не порочить своё имя еще больше, смута в такой тяжёлый период, да и к тому же во время визита соседей — не сулила ничем хорошим для эльфа. Однако, несмотря на колкости и косые взгляды, говоры о проклятиях и тёмной магии, сердце юноши уж очень рвалось в глубинку чащи не за чем-то, а к кому-то.       Долго мучился мужчина, глаз не смыкая, кожей чувствуя тепло видения с лунными волосами под боком, голосом хриплым низким и улыбкой ясной, как недавно выпавший снег. Наконец, Гу решился не просто ускользнуть из замка и навестить существо, что уж сильно в душу запало, в нервы въелось, в ДНК влилось и легкие окольцевало, а еще и прояснить некоторые вопросы, касаемо недавно полученной информации.              Благо ночь — стихия сокровенная, она сама решает кого скрыть, кого убить, кого потерять, а кого предать. И Чону она благоволила — повстречав знакомых насекомых-духов и не наткнувшись на чудищ болотных, брюнет оказался уже в знакомом коридоре.       Вопрос, как ему найти-то Юнги?       А вдруг он улетел?       А вдруг вернется не пойми когда?       Чонгук ведь совсем о нём ничего не знает…              За такими размышлениями и мерным шлепаньем каблуков подошвы о камень, мужчина улавливает какой-то грохот со стороны неизвестной комнаты и тихую ругань, почти человеческую, слегка мурлыкающую и бубнящую. И чутьё не подводит, в помещении, напоминающем склад запылённых ненужностей, скрючившись и наклонившись вперед, стоял блондин.              — Я думал ты еще не скоро появишься или хотя бы заблудишься где-нибудь по дороге. — Выдаёт абсолютно не удивленный чужим присутствием Юнги.       — И тебе здравствуй, самый гостеприимный дракон.       — Конечно гостеприимный, ведь ты все ещё живой ходишь.       — А сам говорил, без повода не убиваешь.       — У тебя уже список целый. Так чего пожаловал, бренный? — В конце концов, он распрямляется, держа в руках какой-то старый глиняный сосуд, из которого выползает паук, и, скривившись, блондин его сдувает.       — Вообще-то я действительно по делу, как бы странно это не звучало. — Сначала Чон мнётся, но потом, вспоминает, что он так-то суровый грозный воин и ему не подобает вести себя как смущающаяся девчонка. — Мне тебя спросить кое о чем нужно.       — Серьёзно? Ну пошли. — Пацан начал вести брюнета по каким-то каменным лабиринтам, петляя меж проходами и коридорами. Наконец, Юн остановился в зале, похожем на кухню. Самодельная печка, несколько мест для костров, длинный широкий стол, рабочая площадь, ящички и шкафчики. На одну из полок он как раз водружает сосуд. — Уронил предыдущий на пол, и он в щепки, пришлось идти за другим кувшинчиком. — Поясняет, смотря на вопросительное выражение лица гостя. — Я еще не завтракал, так что буду себе готовить еду.       — Завтракал? Но сейчас же полночь.       — Ну извините, я дракон, живу как хочу, по своим правилам. А правило у меня одно — жить и наслаждаться этим временем.       — И что же ты там готовишь, человеческие сердца (что свое с радостью уже готов самолично ему в руки всучить, пусть хоть на сковороду кинет — не озвучивает), — ухмыляется, — печёнки, руки, ноги, или что там?       — Вот ты это есть и будешь. Спрашивай, что собирался и не расходуй мой кислород.       — Ну да ладно, оставим шутки, — Гу прокашливается, — я читал одну книгу в нашем замке, на ней еще герб изображён.       — Грустная история. — Печально проговаривает лунноволосая ящерка, зависая взглядом где-то на водной глади похлёбки.       — Грустная. — Соглашается оппонент. — Но есть кое-что, что меня беспокоит.       — Грустная и глупая. — Прерывает с какой-то даже злостью.       — Чего, почему глупая? В ней что-то неправильно написано?       — Неправильно был сделан выбор. «Дракон, похоронивший себя в жерле любви» — какое безрассудство. Расточительство собственной жизни. Жертвуешь ради кого-то, спасая и защищая то, что изначально обречено на смерть. Ты не мстишь, ты просто сдаешься в ноги, хоронишь себя, и во благо чего? Любви? А дракон не мог бы подумать о тех, кто любит его самого? О тех, кого он оставляет! — В руках разбивается тарелка, покрывая нежные ладони маленькими ранками, из которых тут же сочится кровь. — Мы не бессмертны, у нас нет моментальной регенерации как у фенриров и у нас нет таких же больших семей как у людей или эльфов. Глупый, глупый дракон, решивший, что, умирая, спасает оставшихся, ничего он не спасает, потому что… одиночество — вот самое страшное наказание для тех, кто живет слишком долго для истории. Уметь его выносить и получать удовольствие — великий дар, который мало кто приобретает. Но дракон стал слеп и глух, отдавая чужому своё сердце, а посему совершил то, что совершил — бессмыслие.       — С чего ты вообще решил подобное? О чём ты говоришь? — Чонгук, ошеломленный такой эмоциональностью и агрессивностью Юнги, сначала просто недоумевал, а вспомнив свою собственную историю происхождения, гнев переполнил нутро. — Любовь, одно из самых сильных чувств, которое, не спорю, часто заставляет нас идти на необдуманные вещи и встревать в передряги, из которых, кажется, нет выхода, однако наравне с безумством, любовь являет собой самое искреннее и светлое, что только может существовать на земле. Любовью развязывали войны и ею же их успокаивали, любовью пересекали континенты, моря и пустыни, перед силой любви расступается время и природа, любовь заставляет жить, несмотря ни на что, но и у неё безусловно есть своя цена. Когда придет время, этот накопитель приходится отдавать, но разве те проведенные часы, дни и ночи, что сливались в счастливую вечность, не стоят тебя самого? Пусть сейчас жизнь меня по голове не гладит, не окружен я заботой и теплом, но я тот самый плод необузданного и невероятного чувства, сплетенный из тысячи дум и красивых слов, пронизанный отблеском искр химии, что творилась между моими родителями — и эти отголоски я все еще храню в себе. Я им благодарен, и эта неправильная любовь поддерживает меня на плаву до сих пор, лечит откуда-то изнутри и ведет по жизни. Мы забыли, что судьба не подчиняется мирским законам, поэтому, связав сердца в одно — человека и дракона, знатной эльфийки и беглеца, принца и танцовщицы — она следует своим понятиям и даёт великий дар, несравнимый ни с чем на земле и не бесплатный для нас. — Чонгук поднимает глаза на застывшего и задумчивого Юнги. — Я не знаю, что у тебя случилось и почему ты так взъелся именно на этого дракона…              И тут брюнета безбожно прерывают.              — Потому что он мой брат. — Еле слышно, едва различимо шепчет дрожащими губами. Эта рана столь же стара, сколь и велика боль утраты юноши. — Не спрашивай как, но… Пытаясь защитить, он обрек меня на иную смерть. — Продолжить фразу блондин уже не в состоянии. — Уходи, пожалуйста. Я не знаю, зачем ты пришел сюда опять. Повторюсь, будет лучше, если забудешь об этом месте и обо мне.       — Любовь не выбирают, она вольница сделать выбор за тебя, — Чон удрученно качает головой спустя несколько секунд тишины. Ох, не за этим он приходил, уж никак не ковырять затянувшиеся рубцы чужих страданий, особенно страданий этого мальчика, — остаётся лишь ей повиноваться, ибо противиться просто не получится, хоть душу наизнанку выверни, слюной изойдись, она уже беспрепятственно и незаметно для тебя забрала сердце и вложила его в руки другого, Юнги. Мы. Не. Выбираем.              Мужчина встает из-за стола и направляется к выходу, бросая короткое:              — Я хотел предупредить. Отец вместе с соседним графством собираются идти против чудовищ, в связи с пропажами и потерей поставок, сжигая лес. Будь осторожен и береги себя.              В ответ долетает лишь тихий всхлип.              

***

      «Идиот! Ну вот кто тебя за язык тянул? Хотя откуда мне было знать, что они как-то связаны? Так можно ж было догадаться.» — Корит сам себя Чонгук, вернувшись все той же ночью по сумеркам обратно в комнату, проскользнув меж спящих охранников. Вместо того, чтобы как-то разговорить, разузнать или хотя бы успокоить, он просто взял, вывалил на него свои мысли и ушел, последовав порыву слабости.       И тут Гу осенило.              Пробило подобно ядовитой стрелой, попадая в тело и заполняя внутренности морозом.              Получается, если Юнги брат того молодого дракона, чья семья была целиком и полностью заколота, то всё это время ребенок, о котором никто не знал и который был скрыт ото всех и стерт со всех источников, оставался совершенно…один?       Все это время…       Столько лет…       Перед глазами встает сгорбленная фигурка худенького и бледного ребенка, который в одночасье стал сиротой не по свой вине, чувство брошенности опутывало терновником юное сознание, выпуская ядовитые шипы в самую глубь разнеженной души. Это нормально, что он вспоминает прошлое с агрессией, ненавидит тех, из-за кого потерял всё, ненавидит и отрекается от того, что стало причиной гибели его родных — любовь. Винить Юнги за возникшее чувство, за вспыхи раздражения до крошки эмали, враждебность, отчужденность и холодную закрытость — нельзя, ты сметь не можешь, права не имеешь оценивать котёл, в котором никогда не варился. Пред тобой обиженный на весь жестокий мир, отнявший самое дорогое, самое сокровенное и драгоценное — семью, ребенок, которого никто не приласкал, не отогрел, не сказал, что всё будет хорошо, он со всем справится и ему есть на чьё плечо положиться.       Даже представить больно, как это хрупкое существо ходит одиноким ветром по огромным залам, по комнатам, чьи владельцы больше никогда не вернутся, стучится в закрытые двери, чьих ручек не коснется чужое тепло, кричит, но ответа кроме эха, отбивающегося от сырых стен, не слышно.       Это чувство отчаяния, безнадежности подобно гласу, вопиющему в пустыне, и эта пустыня выжигала и продолжает выжигать Юна изнутри.              Чон руки в кулаки с силой сжимает до следов полумесяцев. Вместо того чтобы понять, прислушаться, он сам поступил как малолетний болван и просто сбежал, оставив блондина там, совсем одного, с кровоточащей многовековой раной, самостоятельно её раскроил и сбежал.              

***

      Сколько слез было здесь пролито за все время, он уже не сосчитает. Ему кажется, что это горное озеро стало причиной его болезненных воспоминаний. Кто знал, что чувствовало сердце, спрятанное за чешуей и клыками эти долгие дни, месяцы, годы…       Юнги помнит, как первый раз после затяжной снежной бури раскрыл глаза и не почувствовал тепла родителей рядом, как мозг вспомнил последние слова своего брата, как он мешком встрепенулся и на атрофированных от долгого сна конечностях поплелся за все никак не пропавшим шлейфом гари. Маленький дракончик не видел топей глубже, деревьев страшнее и зарослей темнее — раньше подобного бурелома в их краях не было, но даже эта чаща расступалась перед заплетающимся, слабым существом. Юнги помнит, как ронял кровавые слезы на сожженное пепелище, где раньше была деревня, а сейчас только на белоснежном снегу расцветают красные ликорисы, расползаясь некрасивыми кляксами.       Юнги помнит, как впервые почувствовал это внутреннее опустошение, сравнимое только разве что с собственной смертью. И тогда это чувство начало заполнять всё его тело, собираясь где-то в районе грудины и выпаливая сгусток синего пламени наружу… Впервые дракончик ощутил эту силу, мощь от неизведанного и такого отчаянного.       Та буря длилась в аккурат несколько десятков лет, погружая скалу с ее обитателем в вечный молодой сон, из которого он мог выбраться лишь по готовности. И он вынырнул, сталкиваясь с жестокой реальностью — развеянным прахом сородичей, старыми углублениями от некогда стоявших домов и лесом-защитником. И больше ничего.       Но жить ведь как-то надо? Раз тебя защитили, то надо. Ты обязан, в первую очередь перед семьёй. И Юнги искренне пытался, зарывался в книги, много читал и изучал, развиваясь самостоятельно, общался с природой, что стала его сестрой и помощником, поддерживал какой-никакой уют в доме, но всякий раз, натыкаясь на тишину, холод нетопленных стен, пустоту шкафов — он разбивался на тысячи мелких осколков, о которые сам же и резался, насаживаясь глубже и глубже, кричал по долгу, забиваясь в угол, а потом просто тихо плакал, дрожа… Ночами, бывало, выходил на плато, ложился под звездным небом и считал огоньки, говоря, что они не оставят одного и что когда-нибудь он сам будет в их числе. В небе подолгу парил, общаясь с крылатыми, и чувствовал себя свободным.       Но и такой жизни ему хватило до периода конца взросления. Позже, он просто устал от этого и вновь погрузился в сон. Очнулся уже только в наше время от неизвестного чувства тревоги. Лес изменился — он стал агрессивным и слишком активно начал выполнять оборонительную функцию.       Отныне, Юнги каждую ночь совершал облет территории и понемногу вникал в суть происходящего, а потом и вовсе столкнулся с … человеком.       Обида на прошлое в нем все еще жила, он думал, что убьёт не задумываясь первого попавшегося из их рода, уничтожит, испепелит, однако дракон не позволил, не смог. Этот едва держащийся на ногах путник, пронизывающий, до костей пробирающий восхищенный взгляд потерянного создания, неопрятный вид и багряная кровь, напомнили чем-то самого Юна, который так же был изранен и потерян внутри. И он просто не смог. Ни тогда, ни после — ни когда этот человечишка висел у него в лапах, пока дракон, испугавшись за чужую жизнь, нес на границу графства, ни когда наглец пришел в логово снова, ни когда лёг в кровать и посмел прижаться (но оттого Юнги только сильнее броню сбрасывал, как змея чешую), ни когда в воду вместе полез, ни когда предупредил о надвигающейся опасности.       Ни тогда, ни после — Юнги не сможет навредить этому человеку.              «Любовь не выбирают, она вольница сделать выбор за тебя» — и кажется, это правило работает со всеми живыми. А еще любовь спонтанна, не предугадать, когда она зайдет в гости и насколько, просто чаю испить или прописаться в твоем доме навсегда…              

***

             «Послушай меня очень внимательно Чон Чонгук, наследный граф. Вы сейчас в серьезной опасности, с которой вам не справиться. Твой отец навлечёт беду не только на воинов, но и на мирных невинных существ. Вам не выстоять в этой схватке, силы не равны.       Как ты узнал из письмён, раньше поселение окружал благородный лес, но после заветных слов он превратился в непроходимое нечто. Драконы призваны были стать проводниками миру духов и миру живых из плоти и крови, и в ту злополучную ночь, потеряв веру в одних, мой брат обратился к другим. Этот лес — стал одним гигантский организмом, состоящим из призванных духов, напитавшихся болью и скорбью тех еще лет. Они следуют нерушимому слову — предсмертному обету, дарованному дракону, и слово это разрушить нельзя, просто невозможно. По клятве растения обязаны защищать эту землю, а Вы вторглись на ее территорию.       Духи злы, они окропят всё кровью, если вы не остановитесь. Ваши люди, воины вырубили деревья, которые являются детьми драконьего заклятия, детьми плато, детьми чащи. Духи предупреждали, наказывали остановиться, забирая ваших сородичей — но вы не послушались.       Агрессия — порождает агрессию. Лес еще не начал действовать, Чон, он до сих пор лишь предупреждал.       Переносите дорогу, не воюйте с тем, кто не по зубам.       Небо никого из пропавших себе не забирало, оно переносило души в своё хранилище. Никто не мертв, они в мире, где лишь замедлилось время и заморозилась память. Чонгук, деревья укрыли их души в себе… Сжигая их, сожжёте пропавших.       Помолитесь, высадите новые саженцы, забросьте дорогу, не копошитесь в чаще, и духи вернут вам всё сполна.       …»       Именно это гласило письмо на ткани, принесенное чёрным вороном под утро в комнату. А на обратной стороне приписка.              «Я не уйду, Гук. Здесь мой дом, я связан не только с ним, красные нити увиваются к каждому кустику, каждой веточке, к каждому камню этой земли, здесь всё взаимосвязано, одно вытекает из другого и втекает в первое. Что чувствует природа, отдалённо чувствую и я, потому я буду защищать это место. Если до такого дойдет — уходи, Чонгука, прошу, уходи так далеко, насколько сможешь…»