Лучше б они не любили

      — Отец! — В помещение залетает вихрем Чонгук, но осекается, замечая старика Ли. — Граф Чон, у меня к Вам есть одно предложение, касаемо ситуации с лесом.       Эльф надменно переводит взгляд на часы.       — С утра пораньше?       — Проблема с похищениями ведь всё ещё актуальна?       — Ну конечно актуально, сынок. — Второй государь кривовато перекатился в кресле, приоткрывая один заплывший глаз. — Не уж-то командир воен-отряда наконец вернулся? — Недобро усмехается.       — Что если мы боремся не с теми, кого знаем или кого ожидаем увидеть?       — Что ты имеешь в виду?       — Если сравнивать с нападениями прошлых лет, результаты сильно отличаются. В данном случае, люди просто исчезают, испаряются вместе со всем, что у них было, даже следочка не оставляя. Что, если это гнев не монстров телесных, а духовных творений? Скажем, что надо делать, осквернив святыню? Исправиться, замолить промах и не повторять подобного.       — И с каким предложением ты пришел? — Едва сдерживает уже подступающий гнев старший Чон.       — Перенести дорогу. Этот лес слишком не прост, и что, если…              Но мужчину прерывают разразившимся на всю залу свиным смехом старика.       — Сынок, да ты, верно, не оправился после нападения. Духи? Боги? Телесные творения? Перенести дорогу? Вот умора! — Ли уже за накидку из толстой кожи на животе держится. — Боги здесь только те, у кого есть руки, которыми они работают, ум, которым они пользуются, сильные ноги, которые несут по земле. Чон, лекаря бы лучше вызвал, что ж ты сына так упустил. Ступай, Чонгук, отдыхай, тебе макушку напекло от снега, поспи.       — Но Мистер Ли!       — Хватит! — Рявкает во всю глотку пристыженный темный эльф, и в рыке том такие нотки холода, что о них сами глыбы льда порезаться готовы. — Достаточно. Иди и не смей выходить из покоев. От тебя никакого толку, только мешаешься своими бреднями. И так мозгами ты не блистал, а сейчас и вовсе, — Чон цыкает удручённо, — с тебя как с сосны шерсти. Никаких манер, никакого воспитания, никакого понимания и разумности!       Гук кулаки от злобы сжимает, да такой сильной, долго копившейся. — А кто в этом виноват?       — Что ты там бормочешь?       — Кто, я спрашиваю, занимался моим воспитанием? Может быть палка, которой меня постоянно били по хребту? Или прутьев связка, которой отхлестывали на заре при слугах низших рангов?       — Да как ты смеешь, щенок?! — Граф старший уже было замахнулся на расхрабрившегося юношу, как очередной акт «учения» отвратил Ли.       — Граф Чон, бросьте! Ваш сын многое пережил: потерю отряда, собственные ранения, его понять можно. Оставьте, пóлно.              Чонгука просить дважды не нужно, он на пятках развернулся и вылетел из комнаты с характерным хлопком дубовой тяжелой двери. Он пытался, видят Боги, пытался. Но почему же этот груз нерешенной проблемы на душе рассасываться не хочет? Почему она так беспокоит Чона? Что же с ним творится в последнее время?       Просто он болен — смертельно и бесповоротно. И болячка эта глубже всех обид сидит, глубже костей, прочнее эмали, её температурой не растопить, лекарствами не излечить, ядами не вытравить — только успокоить. Однако противоядие сейчас его травмировано, далеко в горах скрыто, к нему не пробраться, и речь не о чаще или буре, а о стальном каркасе, собственно выставленной армии, выращенных шипах, напитавшихся кровью, болью упившихся, а поверх остроконечных пик багровые бутоны нежнейшего шелка, сорви — и они отравят, отключат сознание. Каково же такую силу нести? Ведь армию собственную содержать надо, болью кормить продолжать, мечтами сгоревшими удобрять.       Но именно это противоядие и может помочь чуть менее покалеченному Чонгуку, потому что он варится в персональном чане Ада несколько лет, а дракон Ад сам себе создал, все подступы спалил, расплавил и изнутри себя сожрал, самую худшую пытку устроил без конца и края, к сердцу кислород перекрыв острыми когтями. Это не страшно, Гук понимает, ему сердце свое не сдалось, ему нет смысла боле биться — коль дракона рядом не видеть, так что он с радостью мышцу по перегонке крови на грудину иссиня-черную водрузил, еще тогда в первую их встречу на плато, да так и упал телом безвольным рядом и разум пьяный с цветами опиумными оставил.

***

      Сегодня весь график идет насмарку. Юнги не может уснуть уже несколько дней, его тело трусит, а дракон скулит внутри где-то.       «И что тебе неймется, Чудовище» — думает про себя парень, потирая грудную клетку через холщовую рубаху. Дракону уж очень не хочется с кем-то сражаться или кого-то убивать, ведь Юн никогда не был таким существом, ответственность и вину чужую нести не хочет, да и не сможет, по правде говоря. Слишком много всего для одного хрупкого творения божьего. Однако куда ему будет деться, чуйка приближающегося сражения только кривой кляксой разрастается внутри, одна просьба у рептилии «жестокой» — чтобы человечишка странный живым остался, ушел, сбежал покинул это место, покинул Юнги и никогда сюда не возвращался, лишь бы ушел, но не из мира сего.       В какой момент времени сознание решило покинуть изнуренного думами парнишку — он не понял и не успел осознать, как перед глазами пелена черная возникла, а через секунду она трансформировалась, перетекая темным нечто, в полотно. Юнги стоит рядом с тканью, озирается по сторонам, но ничего не видно — тьма монстром душит, пока на фарфоровую лунную кожу не спадает капля влаги. Юн пальцем по ней проводит, оставляя кровавые следы — заместо ногтей, растут ликорисы, они цвет крови, сверху упавшей, в себя вобрали, как палитра оттенков — черный и красный. На полотно капает одна капля за другой, превращая тьму в коралловый дождь с металлическим вкусом, жидкость заливает пол, холст, лицо, руки, попадая в нос, рот и уши, смешиваясь попеременно с солоноватыми слезами и сжирая в густых пустотах крик собственный, не расслышанный.       А Юнги кричит криком, задыхается, не понимает, что происходит, в агонии бьётся, вот только в отражении от стеной льющего дождя на мольберте черном, видит, как он просто стоит, пустыми глазницами в никуда смотрит и улыбается. У блондина слух пропадает от звонкости вопля и плача, но никто его не слышит, он все еще стоит и улыбается.       Кто этот он?       А это тот, кого Юнги в каждом сне своем видит, каждого дня, этот образ в воспоминаниях мелькает, то собственноручно брата родного убивает, то город сжигает, но он всегда там есть. Юн его до ужаса боялся раньше, а потом привык, хотя, к такому сложно бывает. Подойти страшно, поговорить страшно, он всегда является только возглавляя хаос и неся за спиной два обугленных крыла павшего. Эти крылья дырявые, огромные, он ими рядом с мальчиком хлопает, оглушает — непонятно чего хочет. Юнги устал от этого вечного преследователя, устал от холода внутреннего, и душу раздирающего страха пред ним.       — Юнги…       А он все стоит и смотрит.       — Юнги… Юн…       И улыбается.       — Юнги! Да очнись же ты! — Глаза распахиваются, отдышка скорая не дает вдохнуть воздуха полной грудью, по лбу скатывается испарина. — Ты напугал меня. Ты упал?       — Что? С чего ты взял?       — Юнги, ты лежишь на полу возле лестницы в неестественной позе. О чём мне думать прикажешь?! — Чонгук, который явно не в таком виде планировал застать дракона, действительно испугался не на шутку.       — Может быть и правда упал. — Блондин все еще в легком трансе, его все еще потряхивает. — А вот ты что здесь делаешь, интересно.       — Так, давай ты сначала встанешь с холодных камней и отогреешься. — Чон человек бесцеремонный, да еще и в состоянии аффекта, берет на руки юношу, искренне удивляясь едва ощутимой весомости оного.       — Я тебя сейчас огрею, что отогревать будет нечем.       — Ну вот, ворчишь как обычно, значит сильно не пострадал. Но погоди-ка, — брюнет проводит пальцами по голой щиколотке, под которой и перехватил ношу, — ты же весь ледяной!       — Я рептилия, для меня это норма.       — Да, конечно, как скажешь, вот только, — Гу ошарашенно смотрит вокруг, — а куда идти дальше-то? Я забыл, где источник.       — Даже не вспоминай. Мне туда не надо. Может все-таки поставишь меня на пол.       — Не понимаю по-кошачьи.       Юн хмурится, в глаза чужие наглые упирается, но, натыкаясь на неземную нежность, тушуется не пойми чего и выдает:       — В комнату, отнеси меня туда. Это два поворота направо.              Парни в гробовом молчании, исключая недовольное сопение, доходят да нужного места, и Чон, поставив ворчуна на пол, принимается остервенело рассматривать худосочного юношу, что пугливым зверьком пялится в бездонные чёрные глаза…а донья в них есть, они прогрунтованы шоком и переживанием.       — Ты чего так странно на меня уставился?       — Ты кричал… — Вот оно то, что заставляет нутро в судорожных спазмах сжиматься.       — Ах, это, — Юнги понуро опускает голову, как-то легко ей качает и совсем невесело улыбается, даже мученически, — это бывает, ничего страшного.       — Юнги, — брюнет задерживается на все еще трепещущих ручках напротив, — я слышал тебя еще на подступах к скале. Это не может быть нормальным.       — Ну, у всех своё понимание нормальности. Не бери в голову. — Но стоило только луноликому собираться уходить, как его перехватывают за плечо и аккуратно заключают продрогшие от сквозняка и неправильного кровообращения ладошки в свои. Юнги растерянно зыркает по сторонам, опаленный жаром мощных рук, так неожиданно появившихся рядом, касающихся там, где давно его никто не дотрагивался, потом очерчивает шрамы и ранки на тыльной стороне, поджарую кожу сканирует, но встречаться взглядами боится…он не хочет в очах глубоких видеть ничего кроме хлада, ибо страшно ошибиться, страшно обмануться, страшно… Оказаться правым в своих чувствах, в тех ощущениях, что испытывает его тело, всякий раз стоит Чонгуку оказаться рядом… Вот, что страшно. Но страх встает на задние лапки, уши прижимает и голову преклоняет к полу перед единым гласом:       — Посмотри мне в глаза.              И точка невозврата пройдена, потому что Юнги видит всё то, чего опасался, всё, что заставляло кровь бурлить кипятком источников, кожу плавиться маслом на солнце, струны души играть подобно морской укулеле.       Как этот человек смог пробраться через выстроенные стены, переплыть вырытые рвы, стрелковый дождь вытерпеть, дозорные башни обойти, каждую чешуйку заставив трепетать? Как это могло произойти за всего парочку встреч?              Вы можете сказать, что подобное невозможно, но жизнь — сука хитрая, вольная, она по-своему карты раскладывает и всякий раз тыкает нас в то, что невозможное для нас — возможно для неё.              У Юнги нижняя губа подрагивает, а глаза поблескивают то-ли трепетом, то-ли волнением, он кажется слишком хрупким, слишком маленьким созданием, которое окутывает волна горчично-шоколадного спокойствия, убаюкивает, в душу смотрит, но не выколупливает её, не ранит ножичком, а надежно в мягкие рукавицы заворачивает. Где-то за радужкой Гук уловил мимолетный страх, а спугнуть новоявленное наваждение ему не хочется.       — Я не буду давить, не хочу допытывать, но…       — Ты уйдешь. Совсем скоро, — блондин перестал пытаться выпутать свои пальцы из чужой хватки и просто отдался времени и воцарившейся атмосфере, — уйдешь.       — Ну с чего такие выводы?       — Если разразиться бойня, я не хочу, чтобы ты, — сглатывает, — пострадал. Да, может быть у меня судьба тоже стать глупым драконом и конец предначертан, но всё же, я клялся себе не совершать таких же ошибок.       — Юн, — Чонгук перемещает разгорячённую ладонь поверх скулы, пальцами убирая повисшие светлые прядки, — послушай кое-что, — он вторую руку, с зажатой ладошкой, прикладывает к себе на грудь, а там за рёбрами сердце любви гимн отпевает, чечёткой танцует и радостью делится, — слушай. Слышишь? - И только чужого согласия добившись, продолжает, — так куда же я денусь, если отойти от тебя не могу — умру. Да я и не против буду. Можешь осуждать меня за эти слова, но отныне привязан я к тебе невидимой не цепью литой, не прутами титановыми, а красной нитью, судьбоносной считай, и её основание тебе вручил. Я простой человек, ты величавый дракон — насмешка природы не иначе, но почему же сердце так бьется, скажи мне? Отчего я на ногах дрожу, пока к тебе иду? Что заставляет возвращаться, каждую ночь мечтать и думать о тебе? А я ведь мечтаю и думаю. Кто сказал, что так нельзя, что любовь такова греховна? Да даже если бы и было запретно, я б законы переписал и нас в качестве исключения вынес. Не гони меня, не скрывайся, стрелами в грудь не меть, не выстраивай бóльших рубежей — я их все равно сломаю, обещаю, одного вынести не смогу — одиночества. Ты не понаслышке с ним знаком, но отныне я рядом буду, маяком одиноким кораблям, проводником душевным твоим странсвенникам, от пик мирских щитом служить — у меня и так есть шрамы, только главное ты рядом будь, одно присутствие их залечивать сможет. Ты можешь не верить, не принимать, не испытывать того же, однако…              А договорить не разрешают, не позволяют аккуратно накрывшие его холодные губы, создающие контраст с пылом в глубинах двух тел. Юнги сам к нему потянулся, сам ответ дал, но не словами, а действиями. Поцелуй не скорый, жаркий, даже отчаянный, такой, словно все чувства, сдерживаемые долгие годы: нежность, горечь, боль, неотданная любовь, вылились наружу в неумелый, но такой искренний, правильный и сокровенный поцелуй. И, минув первую волну шока, Чонгук его принимает подобно дару, с благодарностью, с радостью, с восхищением, с тем, что словами не описать, на бумаге не выразить, чем-то настолько невозможным, таким глубоким и интимным, таким, каким не делятся ни с кем боле.       — Пощады я просил у Всевышних, молился тем, кого давно в живых нет, просил ошибиться в своём выборе, от чувств избавиться грезил, потому что страшно. — Сделав первый прерывистый вдох делится Юн.       — Чего ты боишься? — На самое ухо шепчут.       — Себя. Боялся, что сломаюсь окончательно, рассыплюсь, пеплом стану под руками твоими, себя потеряю… Но какова ирония — потерянного однажды, не потерять дважды. Ты делаешь меня сейчас невероятно счастливым, невероятно живым, невероятно настоящим, кислородом напитываешь, но ты же его и заберешь, отравишь. Чон Чонгук, наследный граф Севера, ты — моя жизнь и моя погибель. — Глаза в глаза. С такой гаммой, таким водоворотом чувств едва оба справляются.       — Я соберу тебя, отыщу каждый раз, ноги до крови собью, от темноты ослепну, но искать не перестану — позволение дай. Не сломаешься — в тебе стержень прочнее многих бессмертных, воли больше моей, силы, пред которой я преклоняюсь.       — Ты меня не знаешь, Сказочник. — Улыбается нежно.       — А мне и этого времени хватило, чтобы тобой очароваться и о волны твои защитные ударные обжечься, — брюнет руками оплетает талию, к себе притягивая, и носом в лобик тычется, — о тебе легенды слагать надо, но я не стану, такое сокровище сам сохраню, ото всех спрячу, защищу.       Юнги смотрит с тоскливой горечью, улыбается натянуто вновь и хочет сказать что-то, но не дают.              — Не проси уйти. Не гони — помнишь? — Сам себя цитирует. — Я сделаю всё, чтобы избежать войны, а еже ли не получится, буду на твоей стороне. — Дракон лбом поцелованным утыкается в подставленное плечо и дышит загнанно, не справляясь со всем, что душу рвет от радости и боли. — Не буду тебя переубеждать или отговаривать, я всё понимаю. Ну что ж, коль судьба у нас такая, кто знает, как жизнь сложится дальше, давай хотя бы это время отмеренное проведём так, как того хочется нам. — По спине содрогающейся гладит, в макушку мелко губами мажет успокаивающе, носом в копну лунных волос зарывается и ароматом дивным насыщается.       У них мало времени…нещадно мало, настоль, что невозможным будет уместить все те чувства, что испытывают эти два одиноких сердца, слившихся в единый водопад, готовый заполнить собой Марианскую впадину.       Любовь не сказка многочисленных книг, она опасна. Но как ранить обоих, она может стать мощнейшим оружием напротив, поразит всех не верующих в её силу.              В тишину идиллии объятий собственного мира врезаются такие колкие слова:       — Завтра по возвращении я поговорю с отцом. Костьми лягу, но сделаю всё, что в моих силах.       — Хочешь пойти против того, кто тебя даже не послушает?       — У нас нет выбора, мы по разные стороны баррикад.       — А что, если не получится? Что тогда? Начнется бойня, кровавая и жестокая, Гук. Ты ведь пообещал, что не оставишь, не уйдешь, но в этом хаосе будет уже не разобрать кто где. Я только жить начал, не хочу завтра или послезавтра твое тело кровавым месивом на руках держать.       — Значит получится, — Чон ещё крепче его к себе прижимает, настолько, что Юн ребрами чувствует отныне дорогое сердце, под его биение свое подстраивает, — верь мне, ящерка, а пока меня не спохватились, у нас есть один день и целая ночь.       — Такова наша отмеренная жизнь?       — Хей, — кожей к коже, сердцем к сердцу, обнаженной душой к душе, кровью к крови, — каждый миг, каждая секунда, минута, час сольются в нашу собственную бесконечность и ей будут завидовать даже бессмертные Боги любви, настолько она будет прекрасна. Просто верь мне.              Твои синие глаза — чудеса, умираю третий день       Кто сказал так нельзя, отстань       Ты болезнь, ты есть, меня нет       Делаешь себе царапины и лезешь на свет.       Я вижу во сне красивую смерть       Где синим огнём ты будешь гореть       Пощади меня, пощади меня       Капелька нектара, капелька — в яд       Площади горят, площади горят       Ведьм у нас сжигают, видимо забыли тебя, тебя       Ведьм у нас сжигают, видимо забыли тебя       Ведьм у нас сжигают…