Лучше б они не любили

***

      «У нас есть один день и целая ночь.»              Собственно говоря, стоило только солнцу подняться на нужную высоту птичьего полёта, как Чонгук решил, что им срочно стоит пойти прогуляться.              — Нет, Чон, я, конечно, рептилия, но в такой холод ни за что не выйду, — тянет удручённо тот, кто вообще-то днем спать привык, — тебе кстати тоже не советую.       — Да брось, ненадолго же, — и тогда Чон решает пойти в обход, — разумеется после завтрака.       — Кхм, ужина.       — У кого как.              Шурша под ногами недавно выпавший снег, Юнги недовольно вспоминает этот диалог и не понимает, как умудрился согласиться. Насколько же у брюнета сильное влияние, что смог вытащить дракона на улицу? Маленькая грозная тучка, укутанная в несколько слоёв прочной ткани и шерсти, насупившись, двигается мелкими шажками рядом с уж очень довольным происходящим парнем. Гук выглядит очень статно в этой черной пуховой накидке, даже грозно, если убрать ухмылочку и искру из глаз — идеальный собиратель душ.       Юн про себя хмыкает по-доброму, ведь его же забрать смог.       Дуэт высокого и уперто-влюбленного дурака и крохотной, вредной кнопы досеменил до недалеко разлившегося горного озера, чья глубина манит необъятностью, отсутствием видимости дна, а еще ультрамариновой синевой, той самой, что Чон видел в глазах дракона и жаре его огненной…       — И это скрывается за непроходимыми топями! — Восхищенный диковинной красотой восклицает темноволосый.       — На то оно и скрыто, чтобы не приедалось глазу и не служило причиной конфликтов.       — Разве красота не заслуживает, чтобы за неё боролись? — Гу уже успевает снять перчатку, засучить рукав левой руки и окунуть ладошку в кристально чистую воду.       — Вопрос в том, кому она по итогу достанется и какими жертвами, — стоя поодаль, блондин даже умиляется детскому любопытству младшего и наблюдает за чужим восторгом. Человек умеет радоваться таким вещам — что-то новенькое… Нет, это же Чонгук, он из всех правил и законов выбивается, — к тому же, порой красота настолько искушает, настолько отравляет, что охотники за ней меняют своё сознание и не ведают, что творят. И кончается всё тем, что красота погибает в жертвенном одиночестве, так как не готова она всё это выносить.       — Ты слишком много думаешь не о том… Смотри! Там что-то плывёт! — Брюнет выглядит очень забавно и даже растерянно. Он сидит на корточках с мокрым рукавом, который все-таки намочил, смотрит остервенело на круги выходящего кислорода, которые выпускают рыбы в спячке, брови кверху сдернуты и рот раскрыт в удивлении.              И тут тишину плато разбавляет мерный, чуть хриплый низкий смех… Нет, ну правда, Чон еще больше раскрывает рот, оборачиваясь на звук, ибо он впервые слышит смех Юнги. А еще ему совсем капельку льстит тот факт, что именно он стал причиной этой колыбели для ушей.       — Да брось, ты рыб никогда не видел?       — Видел конечно, но, чтобы они в горных озёрах водились, да еще и таких бездонных. — Он только руки еще шире разводит.       — Ну тут как ни посмотри, всё волшебством так и дышит. Драконы, светлячки — проводники, рыбы озерные — мистика, не то слово, — Юн от дерева отталкивается, на которое опирался, и с улыбкой, застывшей, говорит, — хочешь фокус покажу?       — Опять издеваться начнешь?       — Кто? Я? — Но столкнувшись с недоверчивым лицом, делается вмиг серьёзным. — Нет, так нет, как хочешь.       — Да хочу-хочу.       — Отвернись, — и только плечами пожимает, — честно, не обманываю.       — Конечно, если что, я тебя снегом закидаю.       — Грозные угрозы от грозного ребенка. Всё, отворачивайся пока я не передумал, весь настрой сбил.              Гук смотрит куда-то за горизонт, воздух морозный втягивает в легкие и обжигается о кристаллики влаги, но продолжает упорно верить тому, кто уже с минуту ничего не говорит, и только копошение сзади слышно. Он глаза закрывает и вслушивается в природную симфонию звуков: ветер, птицы, вода, хруст снега, молодого льда, хруст веток, рык, перебежки каких-то грызунов…так стоп, рык?       В этот момент лопаток касается нечто настолько большое и мощное, что заставляет застыть на месте и начать сливаться бледностью с окружающей средой, однако касание весьма осторожное, словно человек окликнуть хотел…и брюнет поворачивается, от чего челюсть готовится встретиться с землей. Перед ним сидит огромный черный дракон с таким непроницательным выражением, словно ему лень даже дышать, а он — вон, с тобой человечишка возится. То касание было мордой, которая находится сейчас буквально в метре от Чоновой головы. И честно, ему страшно несмотря на то, что он знает — это Юнги, он ничего не сделает, но, о Всевышний, это же дракон. И Гук точно бы на колени осел как минимум от того, что перед ним открывается: можно более детально рассмотреть каждую чешуйку, что отдает переливами ночного неба, каждый рожек пористый, все градиенты и вкрапления цветов, оттенков — но от созерцания, восхищения, взволнованности его отвлекает недовольный фырк — недо-рык, издаваемым крупной «ящеркой», которая как бы голову склоняет, на конечностях почти ложится и ждет чего-то…       Гуку не хочется верить в те варианты, которые мозг выдаёт — этого просто быть не может. Он все так же статуей стоит и смотрит, в гляделки играет, время выиграть пытается, но Юнги позабавился вдоволь с чужой реакции и теперь хочет продолжить программу развлечений, дракон хвостом, почти не касаясь чужих икр, как бы подводит человека к спине, указывая направление и искренне надеясь на отключение тупости у оного, что он поймет дальнейшее и примет предложение.       Да, Чонгук, именно — Юн приглашает тебе «прокатиться», он действительно разрешает, доверяет, позволяет уместиться кривовато на хребте, ухватиться за шейный ряд чешуйчатых перепонок синего цвета и ногами плотно впереться в туловище. Брюнет предложение принимает, как и свою дальнейшую участь свалиться благополучно откуда-нибудь с высоты, но подумать об этом не дает плавный рывок ввысь… куда-то в пустоту, вверх, туда, где кажется и живого ничего нет, но он ошибается. Гу глаза закрывает в тот момент, когда ели и сосны превращаются в отдалённые точки, когда вокруг раздаются хлопки от мощных крыльев, что под креном поднимают тушу в воздух.       Чон ошибается, потому что спустя пару минут дикого хаоса вокруг, влажных барьеров чего-то невесомого, их двоих окутывает такое умиротворение, такой транс — дракон медленно входит в параллель из перпендикуляра и довольно урчит, все-таки это же Юнги, а он своим привычкам не изменяет. Брюнет веки медленно разлепляет, сквозь ресницы видя солнце, желтый диск, встречающийся с нежными белыми облаками и окрашивающий их в розовый, лиловый, красно-оранжевый, пурпурный и фиолетово-лавандовые тона. По бокам от рептилии вылетают стаи птиц разных видов, среди них даже заплутавших чаек найти можно, они перекрикиваются друг с другом, словно обсуждают незнакомца, забредшего на их территорию.       Чон ошибается, потому что неизвестность не означает пустоту, это целый воздушный замок, в котором нет наваждений, нет претензий, нет проблем и нет забот, здесь нет рамок, нет клеток — здесь только свобода, только лёгкость — это отдельный мир, в который пройти можно только со стражем. Гук разглядывает в оба неописуемые пейзажи, вниз смотрит, удивляясь, как же раньше он с земли всего этого не замечал, а под ними пелена из свинцовых плотных туч, которые и служили влажными барьерами для полета, они же и есть стены этого мира и мира земного, испорченного и протухшего.       Юнги наклоняется чуть в сторону, подлетая к белоснежному, как шерсть молодых альпак, облаку и крылом рассекает вату — Чонгук подобно ребенку ладошку вперед выставляет и такие искры излучает, коснувшись влажных перьев, что вот-вот запищит от радости. Он уже без опаски держится только одной рукой, головой крутит по сторонам, с птицами контакт визуальный ловит и изредка тушку под собой поглаживает — благодарит за то, что тот свой мир показывает.       

***

             Они летали долго, сворачивая словно по улицам, петляя между островками небесными, пока оба окончательно не утомились и не вернулись на плато уже ближе к вечеру. Юнги первым завалился в главную залу, где спокойно помещается не один дракон, оборачивается обратно человеком, накидывая первые попавшиеся вещи, и топает по лестнице вниз на кухню. Чон же еле доплетается дотуда, пребывая все еще в эйфории и лишая себя возможности наблюдать за перевоплощением — хотя ему на сегодня достаточно зрелищ.       Юношу он находит у печки с греющейся водой, бурчащего что-то о брошенной у озера стопочкой одежде. После того как они, на удивление, в полной тишине распили чай, оба все равно продрогли на морозе и решили искупнуться.       «Ты и без меня справишься, не полезу я с тобой больше в воду» — сказал одному нахалу блондин и пошел прогревать косточки вторым.              Уже вечером, сидя на кровати и протирая полотенцем влажные волосы, Юн услышал:       — Спасибо. — Такое искреннее, такое чувственное, такое незабываемое.       — Хм, я задолжал с прошлого раза.       — Не думал, что я хоть раз еще увижу тебя в виде дракона, но, чтобы еще и полетать, это, — если у слова счастье вперемешку с радостью было бы физическое облачение — то это несомненно был бы Чонгук с раскрасневшимися от жара теплых вод щеками, сверкающими глазами и чуть подрагивающими руками, — это было настолько нереально, насколько и ты сам.       Юнги на это только тепло улыбается, он и сам не ожидал, что на подобное решится, но он доволен своим поступком, а еще, кажется, этот человек сумел покорить не только самого Юна, но и его дракона. Но чего он ещё не ожидал от себя, так это того, что он просто возьмёт, уставится в карие очи напротив, по губам языком пройдется от волнения и поддастся вперед, оставляя едва осязаемый поцелуй на кончике носа младшего.       Юнги мало отмеренного времени, но коли оно дано, коли гореть ему потом придется заживо и долго, коли он вступил уже в этот омут с головой — так пусть же со всей отдачей, со всем пылом, со всеми чувствами, чтобы не жалеть ни о чем, не вспоминать, не думать, а просто жить на полную, чтобы ярко, красиво и возможно немного стыдно, но не перед собой, ни в коем случае, а перед теми, с кем встретится в загробном. Но раскаиваться он не будет.       Брюнет млеет от такого поведения белокурого и дыхание свое останавливает.       — Мы истратили свой день, остаётся только ночь.       — Целая ночь.       

***

             Там, где-то за несколько метров твердых горных пород идет снегопад, опадая покрывалом на землю, а здесь, в цвете нефритово-бирюзовом две души обретают свой дом, идиллию, под стрекотание и мерное жужжание свидетелей — проводников.       Чонгук, ведомый шестым чувством, отдает себя во власть интуиции, руками боков придерживается, губами по скулам едва видимым проводит, затем до впадинки меж ключиц перемещается, кожу в себя фарфоровую втягивает, слегка прикусывает, брюнет хочет его всего, чтобы юноша под ним в тело Гука влилось, вжилось, хотя, казалось бы, куда глубже. А Юнги себя не интуиции, а Чону вверяет, его дьяволам себя обездвижить позволяет, верит, что не обидят, доверяет, кожу нежную, никем не тронутую доселе, сам подставляет, словно является диковиной оранжереей для распускающихся лилово-кровавых цветов.       А эти цветы — самый редкий и дорогой вид — они рождением своим любви непокорной, необузданной обязаны. Юнги — цветок морозный — холодный, несгибаемый ни одной выпавшей на него бедою и испытанием, упорный и в этом прекрасный. Кажется, именно это Гук всю свою жизнь искал и этому её дарует. Он продолжает сыпать поцелуями, внутренний трепет и табуны мурашек снежных вызывая, а блондин пальчиками в волосах чёрных зарывается, мурлычет что-то и глаза прикрывает, окончательно сдаваясь в плен тому, кто не с мечом к нему заявился, в чьих глаза впервые восхищение прочитал, кто простотой и искренностью пленил, кто в двери стучатся не собирался, он просто всё в пепел разом обратил одними только словами, прикосновениями, взглядами, заботой, трепетом и нежностью…       Юнги — домом пахнет, таким уютным, из дерева сколоченным домом, который ждать тебя будет после месячной вылазки в горы зимой, сквозь вьюгу ты свет в его оконце увидишь, через сугробы дорожку проложишь — и с улыбкой в него войдешь, потому что знаешь, тебя теплыми объятьями встретят здорового или покалеченного, бодрого или уставшего, тоской загруженным или радостью переполненным — встретят.       Это великолепие лежит сейчас перед Чонгуком с волосами лунными, расхристанными на подушке, с руками, распятыми по постели, смотрит своими неестественно голубыми глазами Атлантического океана, пучиной затягивает, а в них столько преданности, желания и совсем толика замешательства и страха, ведь брюнет многое уже сделал, чтобы успокоить трепещущее сердце и расслабить натянутое прежде струной кукольное тело.       На пальцах Чон уже разогревает жидкое масло, которое Юн использовал для смягчения ногтей после перевоплощения в дракона, капает им на промежность и размазывает плавно, круговыми движениями меж половинок. Тщательная подготовка к половому акту, это то, что брюнет будет делать медленно, аккуратно, стараясь не спугнуть ничем свое чудо, своего мальчика. Он будет вводить пальцы постепенно, всякий раз целуя то в щечки, то в губки распахнутые, то в складку, между бровей залегшую, дабы успокоить и, чтобы скрыть собственное не только вожделение, но и беспокойство. Гук спал раньше с женщинами, но о мужском организме в таком ключе даже не думал, вот теперь и пожинает плоды переживаний.       Но Юну хорошо, не то, чтобы он не осязает неприятных ощущений, местами жжения и дискомфорта, ему хорошо от того, что это с ним делает именно Чон, в чьих глазах восхищение не пропадало с их первой встречи, тот, кто так заметно нервничает до сих пор, безбожно стараясь скрыть это, кто так старательно пытается сгладить все углы их первого раза, пусть без них и никуда. Он счастлив от трепещущих бабочек в животе, что, казалось, подохли там давно, от внутреннего жара собственного тела, которое подобно этому маслу плавится под каждой подушечкой пальца, как ногти крошатся о черный шелк волос вместе со внутренними барьерами, последними, рубежными. За этой оборой брюнета ожидал не город, не страна, там маленький хрупкий человечек-дракончик сидит, шрамами покрытый, розами унизанный; за обороной — вселенная скрывалась, которая гарантированно бесконечность подарит.       И первый стон срывается с бутона покрасневших губ…       Юнги подарил Чонгуку ключ от позолоченных ворот среди жестоких вьюг и беспроглядной тьмы, за ними птицы райские поют.       Брюнет входит осторожно, до конца, наполняя собой всё, что давно умерло в юноше, и возрождая вновь, останавливается на несколько мгновений, давая привыкнуть и себе, и ему, утыкается в белокурую макушку и только слышит прерывистый шепот, граничащий с нулевой частотой:       — Что же ты творишь со мной? — Юнги сам целует, мажет лениво, стараясь не показывать частички принесённой им боли, делится и сам уверяет, что все в порядке и он готов продолжить. Однако Гу не спешит, то нижнюю губу посасывает, то языки сплетает, постепенно перебирая левой опорной рукой по скомканной простыне, и ладошку маленькую своей накрывает, пальцы переплетая. Целует всё глубже, первые движения позволяет себе совершать, только зверя внутреннего с контроля не снимая, ибо страшно до сих пор, настолько же — насколько и хочется, и не терпится.       За золотыми воротами, калиткой отворенной, дорожка в сад диковинный простирается, в саду том кроются самые прелестные, необыкновенные, самобытные цветы невиданных оттенков закатных красок, здесь не слышно страшных завываний вьюг, здесь холод кожу не обжигает… А в сердце сказочной теплицы сокрыто божество, самый дорогой экспонат и властитель этого сада — парень с бледно-снежной кожей, волосами, луной подаренным цветом, глазами — кошачьим разрезом, самым крохотным тельцем и самым сильным характером. Он во льдах цветы взращивал, согревал, сберегал, себя по кусочкам выстраивал из руин…такому созданию и сердце не боязно доверить.       Юнги руками чужую шею обматывает, сам к груди прижимается, пока Чонгу своей любовью делится, попутно имя медовое выстанывая и под лопатками туловище маленькое придерживая. У блондина в уголках глаз слезинки скопились от того, что его естество вынести не в состоянии, в одиночку так точно — волна наслаждения накатывает приливами, и когда кажется, что предел достигнут, Гу эти грани расширяет новым движением, новым толчком, задевающим чувствительные зоны. Парень под ним хрипит, поскуливает куда-то в ямочку грудной клетки, ноготками по коже загорелой скребется, котёнку подражая, и о большем молит. А Чону это желание — закон, он ослушаться ныне не в силах, даже если с челки пот градинками скатывается, даже если руки, на которых держаться всё тяжелее, онемели, не подчиниться миниатюрным пальцам, что так остервенело волосы то оттягивают, то в них зарываются, невозможно… Весь он невозможный, нереальный.              В глубине рощи, на валуне, покрытом мхом, в окружении синих бабочек и голубых светлячков, лежит Юнги, склонив голову набок, улыбается своей кошачьей улыбкой, что зубки не показывает, рукой локоны поправляет от лёгкого ветра летней сестры и так непринужденно смотрит, так спокойно, к себе приглашает…а над ним целое море из звёзд, оно в зрачках отражается и смысл существования дарит. Чон впервые дышит вот здесь, именно с ним.       Дышит, дышит и остановиться не может — оно и ясно, жизни без дыхания нет…       Чонгука без Юнги — тоже.

***

      Оба вымотанные лежат на разворошенной постели, отдышку восстановить пытаются — блондин на руке, так любезно предложенной заместо подушки, голову свою разместил, в глаза черные всматривается и себе всю раскованность прощает, потому что под таким взглядом иначе никак.              — Это была великолепная вечность, достойная поэмы Вергилия. — Юн венку вздутую целует. — Спасибо за подаренное время.       — Не говори так, будто прощаешься. — Хмурится изможденно Чонгук.       — Нет. Я только начинаю… — Задумчивый взгляд устремляется куда-то за пределы комнаты, за пределы плато, раннее беспокойство, потревоженное этой фразой, всплывает вновь. — Только пообещай, что…       — Верь мне, ящерка, ничего не произойдет, — Гу кистью проводит по впалой щеке напротив и ближе к себе притягивает разнеженное, податливое и мягкое как пластилин тельце, — я этого не допущу.                            Для меня на свете нет,       Ничего, что душу манит,       Кроме как туманный свет,       О драконе тайну дарит.       Ты мне сказку расскажи,       О былом житье дракона.       Не лукавь и не спеши,       Буду я беззвучным словно.       Много времени назад,       Лишь, когда мир сотворился,       По земле прошелся град -       И дракон на свет родился.       Он был маленьким еще,       Думал, мир его полюбит.       Но разочаровало все,       В жизни человек все губит.       Он хотел быть частью мира,       Где его любили бы,       И пришел к началу пира,       Не предчувствуя беды.       Весь изранен и измучен,       Он вернулся в кровный дом.       Жизнью был теперь обучен,       Что не платят все добром.       И дракон теперь веками,       Все скрывался от людей.       Был он окружен стенами,       И летал в туманный день.       Дракон так и сейчас летает,       Туманный след — его полет.       Он над нами обитает,       И мира в мире тоже ждет.