Шантаж / Blackmailed

Заключив сделку с Малфоем, Гермиона не спала несколько часов. Ей почти не удалось вздремнуть, она долго ворочалась в постели, путаясь в простынях, ощущая каждое прикосновение хлопковой ткани к разгоряченной коже. Она не знала, что он с ней сделает. Представить не могла, что повлечет за собой то туманное обещание. Он посоветовал проявить «творческий подход», детали же остались полностью на его усмотрение, как подскажет его извращенное воображение. Она нервничала и беспокоилась, отчаянно пыталась игнорировать сплошной горячий сгусток желания, вдруг возникший между ее ног. Корила себя за то, что соглашение вызывало в ней что-то кроме отвращения, списывая все на адреналин, запустивший некую гормональную реакцию. Да, так, скорее всего, и было. Он здесь не причем, в конце концов, она испытывала чувства к Рону, а они с Малфоем — два абсолютно разных человека. В любом случае, прежде чем все начнется, просто необходимо ввести ограничения. Обозначить границы. Установить правила. После быстрого душа на рассвете Гермиона оделась, сварила кофе и села за кухонную стойку, чтобы набросать контракт. Она размышляла, как лучше сжульничать: какие ограничения стоило ввести для скользкого слизеринского соседа по комнате и о том, какие последствия напугали бы его достаточно, тем самым заставив подчиниться. Как же Гермионе хотелось, чтобы Живоглот находился с ней, а не в Норе. Тогда она могла бы натравить его на Малфоя. Поразмыслив, она наложила чары на пергамент, как тогда на пятом курсе, когда у нее хранился список имен Отряда Дамблдора. Цена расторжения этого контракта — выше. Она отпила немного кофе. Намного выше. Все же она смела надеяться, что Малфой согласится его подписать. Была готова пойти на все, чтобы информация о поиске крестражей не дошла до Волдеморта. И, разумеется, что бы не произошло между ней и Малфоем, все это, в любом случае, предпочтительнее срока в Азкабане из-за использования Непростительного. Если ей удастся обговорить условия до того, как они приступят к делу, вечер пройдет менее травмоопасно. Она сглотнула. Что же он хотел с ней сделать? Изучив пергамент, она убедилась, что предупреждающее заклятие сработает, и подпрыгнула на месте, когда услышала, как со скрипом открылась дверь комнаты Малфоя. Он потянулся, ухватившись за верхний дверной косяк, во всей красе представая перед глазами. На нем не было ничего, кроме шелковых зеленых боксеров. Опустив руки вниз, Малфой отправился на кухню и встал позади нее, наклоняясь ей через плечо, чтобы взглянуть на пергамент. Вся ее спина затрепетала от жара его тела. Он не прижимался к ней вплотную, но она чувствовала, как он невесомо касался ее спины, ягодиц и ног. — Что это? — Его дыхание щекотало ухо. Гермиона задрожала. — Контракт, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно, несмотря на их непосредственную близость и отсутствие на нем одежды. — Хочу убедиться, что смогу избавить тебя и всех, кто видел записную книжку, от воспоминаний, относящихся к... Он снисходительно отмахнулся: — Я никому ничего не показывал. Она развернулась лицом к нему и его обнаженной груди, прежде чем с вызовом вскинуть на него глаза. — Тогда тебе будет проще выполнить условия соглашения. Малфой потянулся ей за спину и взял пергамент, с интересом просматривая написанное. — Хочешь, чтобы я это подписал? — Да. — А если я откажусь от Обливиэйта, появятся ли у меня прыщи, которые образуют слово «невыносимый нахал»? — ухмыльнулся он, многозначительно припоминая ей то, что она сотворила с Мариеттой Эджком на пятом курсе. — Не уверен, что у меня на лбу хватит места для всех этих букв. Ее охватило кратковременное чувство облегчения. Если он по-прежнему вел себя легкомысленно, значит, на блокноте до сих пор лежали чары. Быть может, он и не подозревал о их существовании. Не понимал истинной ценности того, что оказалось у него в распоряжении. Пока что. Если повезет, все закончится сегодня вечером — до того, как положение изменится. Гермиона несколько секунд удерживала его изумленный взгляд, прежде чем сказала: — Нет. У тебя разовьется гангрена половых органов. Она с чувством удовлетворения наблюдала, как с его лица сошла самодовольная ухмылка. — Ты серьезно, — ответил он. Ее бы рассмешило выражение полного ужаса на его лице, если бы ситуация не была такой скверной. Она с досадой скрипнула зубами: — Я не шучу, Малфой. Несколько мгновений он таращился на нее в полном шоке. — Черт побери, Грейнджер, — мягко сказал он. — Мне было бы спокойнее, если бы ты меня пытала. Перевернув пергамент, он увидел пустой разворот и потянулся за пером. — Это еще не все. Я хочу добавить несколько условий и ограничений. Скрестив руки, он прислонился к стойке. — Да? — спросил он, приподняв бровь. Вернулось прежнее самодовольное высокомерие. — Ты не можешь использовать на мне Непростительные. — Договорились. Она добавила слова «Драко Малфой не может использовать Непростительные заклинания» к списку на зачарованном пергаменте. — Тебе нельзя накладывать на меня Обливиэйт. — Договорились. Она нацарапала на пергаменте и это. Все шло прекрасно, прогресс приносил воодушевление. Малфой мог быть опасен, но не отличался жестокостью, как другие Пожиратели смерти. Она продолжила: — Ты не можешь заставить меня говорить о войне и о том, что с ней связано. Он насмешливо фыркнул: — С радостью. Она на время перестала писать. Сказать «договорились» означало, что он согласен выполнить условия. «С радостью» же подразумевало нечто совсем иное. Ему даже не хотелось знать? Тогда зачем ему понадобилась сумка? Разве вся суть затеи не в том, чтобы помешать противнику разгласить военную тайну? В отчаянии она накинулась на него: — Если тебе все равно, тогда верни мне чертову сумку! Он просто смотрел на нее, стоял спокойно и неподвижно. Ожидая, когда она продолжит. Ущипнув себя за переносицу, она резко выдохнула сквозь сжатые зубы. Мать твою. Что за. Херня. Вот засранец. Она вернулась к перечислению условий, от гнева ее голос стал немного громче: — Никакой легилименции. Его глаза настороженно смотрели на нее: — Как ты узнала, что я легилимент? — Ты только что сам мне рассказал. Его губы приоткрылись, затем медленно изогнулись в улыбку: — Договорились. Наклонившись к ней, он снова заговорил: — Ты ведешь переговоры совсем не по-гриффиндорски. Мне нужно как следует проснуться и немного все обдумать. — У нас полно кофе, — Она указала пером на термос. — Мудак, — пробормотала она себе под нос. — Не выражайся, — отругал ее со смехом он и вернулся в свою комнату. Ей не нравилось ничего из того, что здесь происходило, но, по крайней мере, она восстановила некоторое подобие контроля над ситуацией. Опасен, но не жесток. Она справится.

***

Через тридцать минут Малфой вернулся к Гермионе, все еще сидевшей за стойкой, к счастью, он был полностью одет и облачен в школьную мантию. Но теперь ставшее привычным тепло не переставало разливаться по животу каждый раз, когда он находился рядом — по крайней мере, ей не приходилось смотреть, как под кожей играли мускулы. И ощущать его кожу на своей. От таких воспоминаний она плотно свела бедра. Она посмотрела на него. Он отправил в рот кусочек круассана и отпил немного кофе. С тех пор, как он впервые проснулся, в его поведении произошли резкие перемены. Исчезло прежнее игриво-самодовольное высокомерие; теперь он относился к соглашению так же серьезно, как и она. Задумчиво пережевывая, он махнул рукой, державшей круассан, и указал на пергамент, манерно оттопырив мизинец. — Запиши, что должна выполнять все, что я говорю с пяти вечера до пяти утра. Она повернулась к нему в недоумении. Серьезно? — Ты уже согласился на один вечер. Вечер, Малфой. Так написано в самом начале. С восьми до полуночи. Он кивнул, словно ожидал, что ему напомнят: — С пяти до полуночи. — Мне потребуется время на обеденный перерыв. С семи часов. — С шести. — Ладно, — выдохнула она. В любом случае, она не думала, что сможет переварить ужин. Она закончила писать и, не глядя на него, потребовала: — Все должно произойти сегодня вечером. Гермионе хотелось поскорее со всем покончить. Непредвиденным недостатком контракта являлось то, что сейчас у него, несомненно, появилась возможность пролистать записную книжку, если он еще этого не сделал. До начала переговоров он мог не осознавать всю степень важности информации в записной книжке. Теперь же у него не могло остаться никаких сомнений. Не хотелось давать ему время понять, как снять скрывающие чары, даже если он и утверждал, что ему все равно. Кроме того, она могла со дня на день пуститься в бега. Именно поэтому надо как можно скорее вернуть сумку и наложить Обливиэйт. — На этой неделе, — возразил он. Она отрицательно покачала головой: — Мне нужно как можно скорее вернуть сумку. Неизвестно... когда падет топор, — сказала она, изъясняясь его же эвфемизмом, использованным после чаепития. Он медленно повернулся на нее посмотреть. Его раскаленные серые глаза старательно изучали ее лицо, казалось, он тщательно подбирал последующие слова. — На этой неделе топор не падет. Брови Гермионы удивленно взлетели вверх. Как только он уйдет на учебу, она непременно доложит МакГонагалл и отправит Патронуса Гарри и Рону. Видимо, ему очень этого хотелось, раз уж он делился такой конфиденциальной информацией. — Сегодня вечером, — настаивала она, затаив дыхание. — На этой неделе или я оставляю сумку у себя. Малфой хотел заключить соглашение, она полагала, что все обстояло именно так. Однако ей контракт нужен гораздо сильнее него. То, что он пошел на уступки при обсуждении сроков сделки, наглядно продемонстрировало, что он мог в любой момент выйти из игры, а вот она не могла. На его усмотрение оставались навязанные условия и правила договора. Ничто не могло заставить ее отказаться, не считая использования Обливиэйта, и он это знал. Раз уж он не хотел ничем заниматься сегодня вечером, то на это могло существовать две возможные причины. Первая могла заключаться в том, что ему хотелось выиграть больше времени, чтобы понять важность содержимого сумки. Вторая вселяла в нее ужас, пробирая морозом до самых костей, и состояла в том, что ему требовалось время на подготовку. Но ей пришлось уступить: — Ладно. — Это все, Грейнджер? — Нет, — монотонно продолжила она. — Нельзя привлекать посторонних. Он изучал ее, выглядывая из-за края чашки, пока пил кофе, а затем облизал губы. Он снова принялся флиртовать. Что за проклятые чашки. — Договорились, — сказал он, ухмыляясь. — Я не люблю делиться. Она закатила глаза и дополнила растущий список на пергаменте. — Весь вечер пройдет здесь, в общей гостиной. — И в ванной, — возразил он. Она посмотрела на него. Так значит, они вместе примут душ? Были вещи похуже горячего душа с придурком, который скакал по покоям в одном полотенце. — Ладно, — согласилась она. — Нельзя никому рассказывать. Ей показалось, что он слегка побледнел, но она не знала наверняка. — Только под принуждением. Она молча кивнула головой, испытав укол жалости, несмотря на все его мерзкие извращения. Натерпелся от родной тети. Гермиона представить не могла, что значило иметь в семье кого-то вроде Беллатрисы. Изменения отразились в тексте, и Малфой утвердительно кивнул. Озвучивая следующее правило, она попыталась скрыть дрожь в голосе: — Ты не можешь мне навредить. — Тогда в чем смысл? — ответил он, не медля ни секунды. В ужасе она медленно повернулась на него посмотреть, но он лишь сделал очередной глоток кофе, серые глаза сосредоточились на ней. — Ты хочешь… сделать мне больно? — Немного, — его голос звучал небрежно, несмотря на всю серьезность разговора. Он был готов отказаться. Она просто это знала. — Что именно ты имеешь в виду, когда говоришь «немного», Малфой? — выпалила она, стараясь скрыть дрожь от страха в голосе. Удерживая ее взгляд, он провел большим пальцем по своему подбородку. — Как думаешь, что это значит? Она так сильно сжала перо, что чуть не сломала. Страшно думать, что ей могли причинить вред. Нашлет ли он жалящее проклятие? Сломает руку? Порежет ли? Изобьет? Она понятия не имела, что именно он задумал. Это было ужасно, и он, разумеется, ничего так ей и не сказал. Да он никогда не отвечал на вопросы. Сделав глубокий вздох, она продолжила: — Ничего такого, что нужно было бы лечить. Гермиона прочитала ответ в его глазах еще до того, как он заговорил. От страха у нее перехватило в горле. — Не согласен, — тихо ответил он. Набравшись решимости, она все-таки продолжила. Все ее мысли сводились к сломанным костям, жестоким изнасилованиям, ножам и крови. Но он ведь не такой, верно? Он опасен, но не жесток. Что, черт возьми, ему было от нее надо? Снова наложить порчу, вызывающую рост резцов? — Ничего такого, что потребовало бы вмешательства мадам Помфри. Ты можешь делать со мной только то, что способен исцелить сам. Она видела, как он представлял все то, что хотел с ней сделать, оценивая соотношение своих желаний и ограничений. Ее глаза слегка расширились, пока он мысленно пробегался по весьма обширному списку. Большинство семикурсников умело лечить ушибы, царапины и порезы, а также исцелять последствия некоторых травмирующих проклятий. Она понятия не имела, насколько он был умел как целитель, но, по крайней мере, у его способностей имелись некоторые ограничения. — Не согласен, — снова ответил он. Гермиона закрыла глаза и медленно выдохнула. Она напомнила себе, что вина ее. Она сама проявила небрежность и сейчас за нее расплачивалась. Но так нужно. Так требовалось поступить. Никто не должен знать о крестражах, а Волдеморт и подавно. А чтобы их уничтожить, необходимы клыки василиска. Она снова распахнула глаза. — Никаких необратимых повреждений, — ее голос дрожал. Вот теперь она пребывала в настоящем ужасе. Пока он обдумывал ее просьбу, его губы растянулись в тонкой улыбке. — Грейнджер, ты девственница? Она сглотнула, обстоятельно обдумывая ответ. Вероятно, он сам увидит доказательство этого, если и правда намеревался заняться с ней сексом. — Да. — Ну, тогда. Он приблизился к ней вплотную. От жара его дыхания и близости их тел она едва могла дышать. — Растяжение девственной плевы — это необратимое повреждение. Верно? — Никаких серьезных повреждений, кроме дефлорации, — поправила она, дрожа всем телом. — Хорошо. Из груди вырвался тяжелый вздох облегчения. Не садист. У него нет садистских наклонностей. Он не отличался жестокостью. Она справится. Осталось разыграть последнюю карту, но она понятия не имела, согласится ли он. Ограничение не значило, что он больше не сможет причинить ей боль, однако заставило бы его задуматься над последствиями своих поступков. — Последнее условие. Что бы ты со мной не делал, в другой раз я отплачу тебе в двойном размере, если захочу. Это условие застало его врасплох. — В двойном размере? — переспросил он, отстраняясь от нее. — В два раза больше, в два раза сильнее, в два раза дольше, в два раза… — замолчала Гермиона. Она не могла подобрать других подходящих описаний. — Ты меня понял. Он задумчиво потер подбородок, ни на мгновение не отводя от нее глаз. Вот тогда у нее появилась бы возможность нарочно заставить его страдать, кроме того, ничего не стоило проклясть парня, причем совершенно безнаказанно. Можно было бы провести четкие границы между тем, что он решит с ней сделать, и тем, на что она могла бы пойти в ответ. Не известно, что конкретно он планировал, однако ему пришлось бы задуматься о последствиях своих действий. — Уверена, что хочешь, чтобы до такого дошло? — подразнил ее он своим мягким голосом. Гермиона не представляла, что подразумевалось под «таким», но физическое насилие было ей не чуждо. В прошлом Рону в порыве злости доставалось даже больше, чем Малфою. — Если поведешь себя как мелкий, мерзкий, отвратительный, злой таракан, я точно посмею. Она попыталась ухмыльнуться, вспомнив, как на третьем курсе врезала Малфою кулаком, но уголки рта попросту не ползли вверх. Уж слишком ей не терпелось увидеть, даст ли он согласие на введение данного ограничения. Он задумался, явно находясь под впечатлением. Она так и не знала, какие последствия он взвешивал, и как ее условие отразилось бы на его планах. Для нее это еще один способ ограничить свободу его действий, дабы не пострадать — после того, как решительно он отверг две ее предыдущие попытки. Возможно, условие с наказанием могло его даже позабавить, ведь он наверняка подумал бы, что она на такое не способна. Еще один способ заморочить ему голову. Может, он заслуживал того, чтобы появилось дополнительное ограничение. Доев круассан, Малфой облизал большой и указательный пальцы, продолжая удерживать ее взглядом пронзительных серых глаз. Взгляд же Гермионы блуждал по его лицу, прослеживая за движением языка. — Хорошо, Грейнджер, — сказал он, неожиданно ее напугав. Она и не подозревала, насколько отвлеклась, пока следила, как розовый язык слизывал оставшиеся крошки с кончиков пальцев. — В двойном размере. Если у тебя все, давай подпишем прямо сейчас. Некоторым из нас все еще нужно на занятия. Она протянула ему перо, и он поставил подпись. Когда магический контракт вступил в силу, его подпись, выведенная черными чернилами, вспыхнула золотом. Он вернул ей перо, и она тут же свернула пергамент. — Какого хрена ты творишь? — не веря глазам, спросил он. — Давай подписывай свой контракт! Она зыркнула на него, развернула пергамент и подписала. Ну что же, попытаться стоило. Вот черт.

***

Ожидание убивало Гермиону, и Малфой это знал. Каждый день она с головой бросалась в исследования, пытаясь заглушить неумолимое тиканье часов, отсчитывавшее время до шести. Он вел себя как обычно: заявлялся в общую ванную с потным и обнаженным торсом на показ, возвращался в спальню насквозь промокшим и раздетым до пояса. На нем не было ничего, кроме проклятого полотенца, наспех обернутого вокруг талии, которое выглядело так, словно в любой момент могло соскользнуть и упасть на пол, он посылал ей жаркие взгляды и невзначай задевал, когда проходил мимо. Раздевал ее глазами, искоса смотрел на ее ноги и с неприкрытым удовольствием наблюдал, когда она за чем-то наклонялась. По крайней мере, ей удалось сузить круг поисков. Теперь Гермиона с уверенностью знала, что диадема являлась крестражем Когтеврана. А значит, удалось добиться определенного прогресса, но Малфой по-прежнему сводил ее с ума. Понятно, что они рано или поздно займутся сексом, но она не знала всех деталей. Можно было догадаться, что это будет какая-то разновидность БДСМ, раз уж он был полон решимости причинить ей боль, но не известно насколько извращенная. Порка? С розгами? А что еще? Она полагала что, чтобы со всем справиться, ей придется «закрыть глаза и думать об Англии». И тем не менее, часть ее нервничала и волновалась. Вопреки себе, с каждым прошедшим часом страстное желание Гермионы все возрастало. Прошло два дня, но в районе шести часов от него так и не поступало никаких сигналов, и она поняла, что больше не видела разницы между облегчением и разочарованием. Она все следила за стрелками часов. 17:55. Краем глаза она увидела, как Малфой встал, лениво потянулся и подошел к ней. Втянув воздух, она отложила записи в сторону и медленно поднялась ему навстречу. В груди бешено заколотилось сердце, и она почувствовала, как в предвкушении томительно сжалось лоно. Вот оно. Он подошел к ней, и она с трепетом посмотрела ему в глаза. Поднеся руку к лицу Гермионы, он легонько погладил большим пальцем ее щеку. Жест оказался на удивление нежным, а касания большого пальца дали приятные ощущения внутри. Когда он вплотную наклонился к ее лицу, она приподняла голову так, что их губы почти соприкоснулись. Ожидание поцелуя растянулось на несколько секунд, но его так и не последовало, и тогда она покачнулась на месте, немного потеряв равновесие. — Не терпится, да? — прошептал прямо ей в губы он. Отняв ладонь от ее щеки, он протянул руку в сторону открытой двери спальни. — Акцио, метла! Метла с глухим стуком влетела прямо ему в руку, и он, не оглядываясь, вышел из общей гостиной. Ну и сволочь.