Шантаж / Blackmailed

— Малфой... — Голос Гермионы дрожал. — Малфой, мне жаль. Я не х... — Нет. — Прервал он своим мягким голосом, от звука которого ее охватил ужас, и по спине пошли мурашки. — Нет, тебе не жаль. Он стремительно вскочил на ноги; когда парень приблизился к ней, он казался высоким и внушительным. — Но ты пожалеешь. Она сделала еще один шаг назад, но он, протянув руку, схватил ее за запястье и потащил к креслу. Он был сильнее, и у нее не оставалось особого выбора, кроме как следовать за ним. — Что ты собираешься делать? — Ей не удалось скрыть страх в голосе. Вместо ответа он, не говоря ни слова, схватил ее галстук, висевший на подлокотнике, и развернул Гермиону к себе спиной, одним быстрым движением заложив руку за спину. Ее страх нарастал. Именно этого она и опасалась. Одно дело — когда указывали, что делать, и ты все равно оставался тем, кто осуществлял действия. Совсем другое дело — когда над тобой совершали действия, и при этом отсутствовал всякий контроль. — Подожди, Малфой. Пожалуйста! — Гермиона знала, как отчаянно звучал ее голос. Ее это не волновало. Он так и не ответил, но протянул свою ладонь и заломил ей вторую руку за спину. Удерживая сведенные кисти, он связал запястья шелковым галстуком. Ее тело дернулось, когда ткань внезапно затянулась крепким узлом, ограничивая движения. — Ай! Малфой, подожди! Я могу... Резко дернув за путы, он притянул ее к своей груди, прижимаясь губами к уху: — Слишком поздно. Он грубо дернул за галстук, вынуждая ее попятиться, так что грудь выгнулась колесом. Она посмотрела за плечо, пытаясь понять, куда ее вели, но он просто сел в свое кресло. Он снова дернул, и, споткнувшись, она повалилась ему на колени. До того, как у нее появилась возможность сориентироваться, он перекинул ее через подлокотник, вздернув в воздух задницу. Он сместил свою ногу ей на икры, прижав ноги вниз и тем самым пригвоздив ее к месту. Она извивалась в ответ, но он никак не разжимал крепкой хватки. Девушка не могла пошевелиться. Одной рукой он задрал на ней юбку так, что подол прикрывал связанные запястья, и нежно положил ладонь на левую ягодицу. — Последние пожелания, грязнокровка? К голове прилила кровь: свесившись головой вниз, она таращилась на завитки своих волос. Было странно и неудобно, груди свободно болталась в воздухе — под таким углом, не имея никакой поддержки. Его пальцы шевельнулись, лаская ее задницу. «Двукратная угроза» — единственное, что у нее осталось. — Малфой, — взмолилась она. Ей стало по-настоящему страшно. — Помни: когда все закончится, я смогу тебя отшлепать в два раза сильнее. И в два раза дольше! Он мрачно усмехнулся: — Искренне надеюсь, что ты так и поступишь. Как насчет десяти? Тогда ты сможешь дать мне двадцать ударов. Давай так. Можешь шлепать меня столько, сколько захочешь. Ох, черт! Что, черт возьми, с ним случилось? Крепко зажмурившись, она напряглась в ожидании удара. По крайней мере, ей не придется на него смотреть, пока он это делал. — Считай. Исчезло прикосновение руки, и Гермиона приготовилась. Божемой, божемой, божемой! Она ощутила, как пронесся краткий порыв ветра, и потом раздался... ШЛЕПОК! Вскрикнув, она попробовала вырваться из его хватки. Было больно! — Считай, или я добавлю. — Один! — зарычала на него она. УДАР! Она снова закричала. Кожу покалывало. — Два! Она извивалась, пытаясь высвободиться, но он крепче прижал ее ногой, надежнее пригвоздив к месту. — Сожалеешь, что ударила меня, грязнокровка? — спросил он, тем временем поглаживая ушибленную ягодицу, посылая по всему телу электрические разряды. Неужели… неужели она намокла еще сильнее? — Да! Чтоб тебя! — Думаю, ты недостаточно сожалеешь, — пренебрежительно ответил он. ШЛЕПОК! Она взвизгнула, когда рука хлестнула по правой ягодице. Плотно сжала зад, заставляя пульсировать складочки. — Ааааа! Три! Она тщетно пыталась освободиться. Было сложно сдержать порыв и перестать вырываться из пут. Перед лицом такой атаки тело вынуждено как-то реагировать. Нельзя просто смириться и лежать спокойно. — Я, мне жаль! Малфой, пожалуйста, остановись! — Знаешь, какая ты грязная девчонка? УДАР! Гермиона почувствовала, как на глаза навернулись слезы. Жжение на правой ягодице еще не прошло, как он снова отвесил удар по тому же месту. Она вся горела: покалывание и раздражение кожи на пятой точке стало почти невыносимым. Однако она почувствовала, как все внутри сжалось, опять. Хотелось, чтобы к ней прикасались. — Четыре! — Ты вся текла, когда я приказал тебе меня обслужить, — он растер одну ягодицу, затем другую. Было слышно, как тяжело он дышал. — Заткнись, Малфой! — наорала на него она, нуждаясь в разрядке от боли. ШЛЕПОК! Ладонь приземлилась на верхнюю часть бедра, давая ее ушибленной заднице временную передышку, и в то же время причиняя ей еще больше вреда, поскольку ничто не могло смягчить удар. Она снова решилась пошевелиться, но крепкая рука удержала ее на месте. — Пять! Она пнула ногами по другому подлокотнику. Было больно, но каждый шлепок усиливал потребность в касании, трении, чувстве наполненности. Все остальные мысли напрочь вылетели из головы, когда концентрация сузилась до трех вещей: жжения от шлепка ладонью, панического ожидания следующего удара и потребности в облегчении состояния, нараставшей с каждым мгновением. — Тебе понравилось, когда я использовал тебя как хренов предмет интерьера. УДАР! — Шесть! — заскулила она, когда его рука опустилась на верхнюю часть другого бедра. — Пожалуйста, прекрати! Большой палец оказался рядом с лоном. Если бы он только передвинул тот чуть пониже. Она попробовала сдвинуться с места, но он ей не позволил. — Я видел, как сжалась твоя киска, когда назвал тебя грязнокровкой. Стиснув ягодицы, она невольно всхлипнула, ощутив приятное трение, возникшее между ног. Должно быть, сейчас ее половые губы очень набухли. — Ну и что! Ты такой... ШЛЕПОК! Он в очередной раз хлестнул ее по пылающим ягодицам. — Семь! Малфой! — взмолилась она. — Мне правда больно, прошу! Она снова свела ягодицы, пытаясь сделать хоть что-то, чтобы облегчить боль, и опять задела «нижнюю точку». — Ты практически текла из всех щелей, когда я осматривал тебя, как племенную кобылу. — Иди к черту! Удары сыпались градом, все быстрее. УДАР! — Восемь! — взвыла она и попыталась вывернуться из хватки. Местечко между ног горело и пульсировало. — Ты совершенно грязная. — А ты отвратительный! — выплюнула она в ответ. ШЛЕПОК! — Девять! — всхлипнула она, из глаз потекли настоящие слезы. Если бы он только коснулся ее там. — Ты хочешь, чтобы я тобою воспользовался. — Пошел ты! Да ты извращеннее меня, Мал... УДАР! — Ааа! Десять! — закричала Гермиона и брыкнулась, его рука сильнее сомкнулась вокруг нее, вновь ограничивая движения. — Ставлю свой последний кнат на то, что ты прямо сейчас на грани оргазма. Средний палец внезапно вошел сразу в лоно, остальные обхватили ягодицы, и она начала задыхаться, хватая воздух и обмякая. Она чувствовала, как раз за разом сокращалась вокруг него, в то время как теплый поток энергии поднимался прямо от лона и пронзал все девичье тело. Боль, которую она только что испытывала, сделала удовольствие намного острее. Повиснув на подлокотнике, Гермиона ловила ртом воздух, пока он удерживал ее неподвижно, загнав палец в киску. Судорожно сжав его мышцами, она заерзала на месте. Малфой медленно вытащил палец до самого кончика, а затем снова ввел тот внутрь. — О Боже! Она рвано хватала воздух, пытаясь двигаться ему навстречу из своего неудобного положения на подлокотнике, всеми силами стараясь увеличить контакт. Он вознаградил ее, повторив движение снова. Когда палец вновь оказался внутри, она всхлипнула и застонала. Он растягивал ее, и это было так приятно. Хотелось большего. Его палец был изящным и длинным, и она ощущала каждый миллиметр, когда он двигал им внутри. Страшно представить, как она, должно быть, выглядела всякий раз, когда подставляла свой зад Малфою в попытке «трахнуть его руку». Ей было наплевать. Кожа ягодиц горела и саднила, и просто хотелось ощутить наполненность. — Добавить еще один палец, Грейнджер? — Да! — выдохнула она. — Умоляй. И черт с ним! — Пожалуйста! — Пожалуйста, что? Она взвизгнула от отчаяния: — Пожалуйста, засунь свой чертов... Задыхаясь, она подавила очередной вздох, когда он вытащил один палец и толкнулся в нее двумя. Растягивая ее, сгибая пальцы и скользя то внутрь, то наружу. — Ты хочешь кончить? Ему хотелось, чтобы она умоляла. Ей было все равно. — Да! Пожалуйста, заставь меня кончить! Ты, нахрен... Малфой провел большим пальцем по клитору, и она прорычала что-то неразборчивое. Она все пыталась сильнее насадиться на парня, пока пальцы проникали глубоко внутрь. Большой палец обводил круговыми движениями клитор, а затем гладил и растирал до тех пор, пока Гермиона не почувствовала, как сквозь нее прошла взрывная волна оргазма. Стиснув зубы, она вскрикнула, свесившись с подлокотника. Внутренние стенки, затрепетав, сомкнулись вокруг его пальцев, пока на нее накатывало наслаждение, волна за волной. Он медленно выводил круги на клиторе, в то время как она приходила в себя, нежно поглаживая ее, снова и снова. Когда она вздрогнула и захныкала, на ее руках ослаб галстук. Ткань сняли; и она позволила рукам упасть по швам. Тело казалось бескостным, Гермиона безвольно обвисла на подлокотнике. Через несколько секунд, размеренно дыша, Малфой убрал ногу, накрывавшую ее икры, и осторожно усадил девушку к себе на колени. Он прижал ее к груди, аккуратно обращаясь с чувствительным «мягким местом». Большие пальцы массировали круговыми поглаживающими движениями позвоночник и спину. У нее не осталось сил ни на что, кроме как раствориться в нем и его прикосновениях, позволяя накопившемуся за вечер напряжению медленно покинуть тело. Она молча прилегла ему на грудь и смахнула слезы. Большие пальцы разминали ей спину — медленно, нежно, методично. Это было… мило. Она закрыла глаза и расслабилась на несколько минут, получая свое долгожданное успокоение. — Малфой? — ее голос хрипел из-за недавнего крика. Губы слегка коснулись его кожи. — Мммм? — его голос вибрировал изнутри. Она надеялась, что он исцелит ее, как раньше. — У меня очень болит задница, — сказала она, шмыгая носом. Прижимая ее одной рукой к груди, он потянулся за палочкой и призвал из своей комнаты стеклянную баночку. Она напряглась, когда он ловко поймал склянку рукой. Внутри находился фиолетовый гель. Гермиона узнала почерк мадам Помфри на этикетке. — Расслабься, Грейнджер. Она чувствовала, как он криво ухмыльнулся ей в волосы. — Я стащил мазь из лазарета на тот случай, когда у меня все ноет после квиддича, — пояснил он. Ее глаза расширились, когда она вспомнила про отвергнутый им пункт контракта касательно того, что для ее исцеления не понадобится помощь мадам Помфри. Возможно, это все, что он имел в виду. И если это так, значит, не стоило переживать по поводу ножей, сломанных костей и прочих насильственных действий. Она выдержала порку. Было больно, было стыдно, и не факт, что она когда-нибудь сможет снова посмотреть в глаза этому гнусному мелкому паршивцу. Но, учитывая обстоятельства, все прошло совсем не плохо. Честно говоря, самым худшим в том, что ее отшлепали, оказалось то, что ей очень даже понравилось. Он перестал растирать большим пальцем спину и потянулся, чтобы отвинтить крышку с банки. Гермиона села и забрала сосуд у него из рук. — Я сама. Если уж он не собирался на нее давить своим желанием исцелить ее самостоятельно, то она не хотела, чтобы он вообще этим занимался. Даже объятия казались чем-то слишком интимным. Ей требовалось время, чтобы окончательно прийти в себя после такого (великолепного, умопомрачительного, ошеломляющего, чертовски фантастического) оргазма и оклематься от болей в ягодицах. Кроме того, теперь у них отсутствовала всякая необходимость в непосредственной близости. Гермиона встала на ноги. Его руки соскользнули с ее тела, и она оглянулась. Он выглядел разочарованным, но ничего ей не сказал, позволяя уйти. Она развернулась и направилась в сторону туалета, бросив короткий взгляд на часы, пока проходила мимо. Осталось четыре часа. С каждым шагом ей становилось все интереснее: прикажет ли он ей вернуться, чтобы самому намазать лечебной мазью, но он по-прежнему молчал. Она вошла и закрыла за собой дверь ванной комнаты, обрадовавшись возможности побыть одной и немного подумать. Совершенно очевидно, что в соглашении присутствовали границы, которые не хотелось нарушать даже ему. И эта мысль немного утешала, как и неожиданное открытие того, что Малфой не собирался причинять ей сильной боли. Гермиона мысленно вернулась к разочарованному выражению на лице парня в то мгновение, когда она забрала у него банку. Возможно, прикажи Малфой ей остаться, чтобы самому излечить ее травмы, тогда он мог бы оказаться в невыгодном положении с психологической точки зрения, и вот поэтому не последовало никаких дальнейших действий. Ведь желание исцелить разительно отличалось от желания отшлепать. Подобный порыв мог быть использован против него. Данное поведение едва ли соответствовало властному, язвительному и сексуальному тону, заданному им этим вечером. Все предыдущие разы он всегда заблаговременно просил разрешения ее исцелить, а не заставлял принимать неизбежное. Гермиона открыла баночку и размазала небольшое количество фиолетовой пасты по ягодицам, вздохнув от облегчения, когда средство впиталось в кожу. Жгучая боль полностью исчезла, ей на смену пришло успокаивающе-охлаждающее ощущение. Хорошая вещь. Малфой знал, что делал. Вновь вспомнилась причина, по которой он изучал целительство, и ее охватило глубокое сочувствие. Целительство служило своеобразным способом справиться с войной. Война пришла к нему и его семье гораздо раньше, чем к ним. Чего стоила Беллатриса. Гермиона содрогнулась. Она наклонилась вперед, нависнув над раковиной, и посмотрела на себя в зеркало. Волосы разметались, щеки порозовели, карие глаза заблестели стеклянным блеском. Грудь и шея покраснели. Она выглядела так, словно ее несколько раз хорошенько трахнули. В какой-то момент сегодня вечером Малфой явно планировал ее отшлепать, о чем свидетельствовало наличие у него наготове баночки с целебной мазью. Однако то, что только что случилось, произошло спонтанно — в отместку за то, что она влепила ему пощечину. Она проявила физическое сопротивление, и он оказался не намерен терпеть подобные выходки. Итак. У него не имелось возражений против словесных перепалок, на самом деле, казалось, они ему даже нравились. Почти весь вечер Гермиона болтала без умолку и осталась безнаказанной. Тем не менее, он подвел черту под непослушанием, и ей пришлось заплатить за свой мятеж с рукоприкладством. Чего она действительно боялась, так это анального секса. Он ей этим угрожал. Точно так же, как грозился трахнуть ее в рот. И еще существовала вероятность того, что он, в любом случае, пошел бы на данную меру. Даже при исцелении опыт все равно мог пройти достаточно болезненно. Куда неприятнее порки, в чем она не сомневалась — в зависимости от проявленной осторожности, при условии, что он хотел проявить осторожность. Вся ситуация внушала ей ужас: как можно так вверять контроль над своим телом тому, кому ты не доверяешь. Вдруг ее «двойная угроза» оказалась бы не такой уж бесполезной. В конечном итоге, все свелось бы к тому, что он на самом деле хотел испытать с ее подачи и что не хотел бы. Вспоминая его же слова в тот момент, когда она напомнила ему про данный пункт в договоре, Гермиона подумала о том, с какой радостью он описывал шлепки и укусы. Теперь стало ясно, почему он согласился: ему хотелось, чтобы все его действия держались под контролем. Хотелось, чтобы его шлепали, кусали, отдавали ему приказы. Причиняли боль. А еще он желал ей прислуживать — так же, как она прислуживала бы ему. Ей стало интересно, почему. Ведь все это полностью противоречило тому, за что боролись по другую сторону фронта.