Да подавись ты!

Васька Комик решил выйти из образа и пострадать хотя бы бессонницей. Западло ему стало, что сеструха привидением бродит по дому, уставясь стеклянными глазами в никуда. Ишь ты, писатЕльница! Потом бросается к компу, молотит по клавишам, доки шифрует так, что не открыть… И вообще, обидно же. Он вот нормальный до зевотины, аж самому противно. Но тут стали происходить странные вещи, которые он позже идентифицировал одним умным и емким словом — пиздец. — Вась, ты сны видишь? — нерешительно спросил он у друга. — Конечно. А ты нет, что ли? — удивился второй Василий в их тандеме. Они сидели, болтая лапами, на стене заброшки, отдыхали после небольшого паркур-забега перед началом набросков. Сумка с мелками и баллонами лежала рядом, они поочередно трогали ее: здесь моя прелесть, здесь… — А я не помню. То есть не помнил раньше. Кароч, такая хренотень приснилась недавно, чуть не обоссался со страху, — Комик скосил глаз на товарища, не воротит ли хоботок, не кривится ли с презрением на морде. — Чудище снилось. Такое, знаешь, похожее на кубло червяковичей. Чота оно завывало на своем языке, а я драпал во все лапы. Только не бежалось там, и воздух странный, плотный, почти как песок, колыхался. Все такое голубое и зеленое. За заднюю лапу хвать меня своим хвостом. Блядь, он такой склизкий, что я заорал и проснулся. Вот. Васька выдохнул. Все, признался. Жукеев же Василий не спешил обвинять клопца в постыдной слабости и прочих грехах. Он достал черный грифель, изобразил рядом с собой на бетоне неясную тушу и торчащие из нее червячные хвосты. — Похоже? — Ну. — В «Ужасе глубин» было такое. Это ты пересмотрел кинца на ночь, бро, — авторитетно заявил Жукеев. — Да? Может… Комик точно знал, что смотрел, вернее игрался в «Бомбардиков». Пулял во все, что движется, выслеживал затаившихся вражеских Навозников. Мелькал там один червяк. Или гусеница? — Ладно, давай распишем эту скучищу серую. Мне еще в магаз сгонять мамка просила. Мелкие подсели на йогурт какой-то, название забыл, что-то там для мозгов. И клопцы принялись с энтузиазмом разрисовывать недавно найденную чистую от чужих граффити стену недостроя. — Эй, Комик, ты чо творишь? Здесь должна быть бабочка-мутант! Я кому крыло, по-твоему, пририсовал? Васька даже перепугался, настолько отрешенный вид был у насквозь знакомого другана. Более того, на окрик он не отреагировал, ожесточенно заполняя синими волнами пустоты меж силуэтами. На крепкий захват Комик ответил ударом в живот, процедил: «Уйди, смертный» — и продолжил свое дело. Отбросил опустевший баллон, схватил другой, вывел закорючки и опасно приблизился к краю. — Ах ты, вошь на аркане! И Жукеев треснул Скарабеева по голове куском цемента. Дернул на себя покачнувшееся тело, аккуратно уложил подальше от края, щерящегося стальными прутьями арматуры. — Вот блядь. Это чо за инсайт был? — Васька в ужасе вытаращился на дивное художественное полотно. На друга, валявшегося без сознания, он уже и внимания не обращал. Оклемается — башка чугунная. А вот то, что было на стене, завораживало своей неправильностью. Что-то похожее можно увидеть, если нырнуть в бассейн, открыть глаза и посмотреть на дрыгающиеся лапки плавающих или бродящих жуканов. Он так и делал в Еджипте. Где еще может быть такая прозрачная, изумительно голубовато-зеленого цвета вода? Жукеев попятился. Ему хотелось охватить взором всю картину, но она, казалось, делалась все больше и больше, не вмещалась в широкоугольный формат простого жучиного зрения. Шаг, еще шаг, лапа провалилась в пустоту и … Васька растопырил закрылки и завис в воздухе. Потом снова встал на бетонную плиту, мимолетно с благодарностью вспомнил дурацкие батины игры на опасных высоких местах. Это он, получается, натренировал малых в свое время не щелкать жвалами, когда валишься с крыши дачного домика, а вспоминать о своей жучиной сущности. А то, говорят, в столицах клопцы такие избалованные цивилизацией стали, что и через улицу своими лапами не ходят! Транспорт им подавай! Василий склонился над другом. — Хорош прикидываться. Давай, пошли. Ты же говорил в магаз надо. Ну, Васька, эй, ты чо? Вот же блядь. Сердце лучшего другана билось ровно, глаза под веками подергивались туда-сюда, как будто он спал и видел сны. А вот у виновника этого обморока сердечко заполошно скакало кузнечиком. Клопец еще раз похлопал по щекам товарища, вздохнул и вытащил гаджет. Пора было звать помощь. Не успел он набрать номер, как Комик завозился, вздрыгнул лапами и забормотал. Васька быстренько настроил на запись диктофон, подсунул под самый хоботок, прислушался. — Что за дрянь, уйдите все, я не хочууууу. О, великий Ктулху, чтоб ты подавился, скотина хвостатая! — Ничосе, — удивился Жукеев, — Комик, бро, просыпайся, это я, не Ктулос, то есть Котлас, да блин! Эй, не спи, личинка, сожрут и не заметишь. Комик еще раз дернулся, засучил лапами, рывком перевернулся и вскочил, готовый бежать. — Стой, идиотина! — Личинки! — вскрикнул Комик страшным голосом и схватился за живот. — Где? — А? — Комик очумело огляделся. — Это был просто сон. Никаких чудовищ не существует, — заворковал Жукеев, как мамка с мелкими. — Ва, ва, вааа, — взвыл клопец, уставясь на собственные художества. — А это ты во сне и нарисовал, — еще ласковей пропел Васька. — Да? Лунатиков у нас в роду не водится. Комик посмотрел на граффити с интересом, но уже без страха. — Красиво. Как из-под воды, — задумчиво сказал он, — точно я нарисовал? — Ты, ты, не сомневайся. Пошли уже. Сумку я понесу, она легкая, а ты смотри куда ступаешь! Ай, паркурщик кривоногий! Мне дядь Минька голову снимет, если ты тут покалечишься. И посадят нас мелочь пасти на остаток лета, а не скакать по заброшкам… — Не ворчи. Тоже мне, воспитатель нашелся. И будем на лавке, как бабки сидеть. — Я без башки. — А я без ноги, бу-га-га. — Буду всех обзывать проститутками. — Чем? Рота у тебя не будет вместе с тыквой, — Комик заржал, согнувшись вдвое. В голову стрельнуло. — Уй! Он схватился за затылок. — Это ты упал, — пояснил Васька, внимательно пересчитывая тротуарную плитку. Перекидываясь глупыми остротами, клопцы не спеша добрались до ТЦ, прогулялись в прохладе между бесконечных полок. Жукеев на нервах выпил бутылку содовой, не дожидаясь кассы. Скарабеев пару минут таращился на йогурт «Мозговёнок», вертел баночку так и этак, пытаясь понять, как от поедания этого можно поумнеть. — Картинка противная. Но вроде этот. — Давай съедим! И сразу сдадим ЕГЭ. И в выпускной класс не пойдем. Бери на нас еще десяток… — Бабло гони, — помрачнел Комик. Картинка была не просто противная. Она напоминала нечто неприятное и позабытое, оно свербело в затылке, болезненно пульсировало в свежей шишке, которую так и тянуло потрогать. Спустя час, когда йогурт был съеден — вкусный оказался, домашний лимонад выпит и похвалы от матери получены, Комик решил набиться к другу в гости. С ночевкой. — Мам, я к Жукеевым. Передать чо? — Нет. К обеду вернешься? А, да, стой, банки пустые отнесешь. И еще вот протертые с сахаром фрукты, только сделала, тете Манюне лично в руки! Младшим не показывай, — шепнула она. — Гы. Чойто у вас за секретики? Ма-а-ам? — с подозрением прищурился Комик. — Да ничего криминального, сынок. Просто некоторые добавки еще рано детям. Луше вот денег еще возьми и "Мозговёнка" купите мелким. — Теть Лен, да мы и сами его того — употребим. С Комиком уже решили — поумнеем и за месяц школу окончим, во, — заржал Васька. — Идите! Вы и так умники-отличники, — жукевна умиротворенно улыбнулась, потрепала каждого по щетинкам на макушках. — Растете! Я еле дотягиваюсь уже, — сказала она. И только развалившись в любимом кресле, почти своем, в комнате у друга, Комик решился поговорить еще более откровенно. — Слышь, чо. Я спать боюсь, бро. Ты мог бы… Может присмотришь? Разбудишь через полчаса, а? — Я тоже должен сказать, — Васька повертел ручку, бросил на стол, — это я тебя по голове отоварил. Напугал ты меня, братан. Рисовал, как безумный, сказал: «уйди, смертный» и пихнул меня. Я, знаешь, вдруг подумал, что, если ты дорисуешь, так из стены полезут эти. Кухту? Мухту? — Ктулху, — машинально поправил Комик, — подожди, откуда я это знаю? — Из сна? Я же записал! На, слушай. — А оно бывает? Так, врубай интернет, смотреть будем. Галикт — хороший поисковик. Но он не знал такого слова. Были похожие, но означали они что угодно, от моющего средства до компьютерной программы. Поиск по аналогиям дал больше. — Ой ля, я бы прожил и без такого знания. Подводные обитатели могут менять пол каждый сезон. Ты знал? — Да ну, фейк. — В Галикпедии написано! — А сны насылать может шаман. — Ты еще про «Предназначенную для колдуна» почитай! Там бывает все. — Слушай, Вась. А ведь к шаману и правда можно пойти. Они не отказывают, — нерешительно предложил друг, — ты ложись, я покараулю. Комик повздыхал, прикинул хоботок к жвальцу. — Ладно. Если я попрусь куда — бей, разрешаю. Но сначала просто разбуди, а? А то больно. Шишка на башке и правда побаливала, голову с трудом удалось пристроить на подушку. А потом Комик оказался под водой. Вот так сразу. У него там были бесконечные лапы, они закручивались в спирали, покрывались листьями и цветами. Рядом плыл-шел Васька, но тоже странно измененный. Они спешили к тому, кто звал. А вот зачем, было не понятно. Но настроения этот факт совсем не портил. Клубок хвостиков в зеленой воде выглядел сегодня привлекательно. Хотелось их погладить и дать вкусненького. — Мозговёнок? — с сомнением пропищал подводный обитатель, — может, мозги? Я пробовал, мне понравилось. Комика все время дергало то за одну, то за другую лапу. Он хихикал, сбрасывал чьи-то усики, сам выпутывал длинные конечности из колышущихся водорослей. Потом перестал понимать, что говорит псевдочервяк, запутался окончательно и упал, больно приложившись брюшком о твердое. И проснулся. Рядом плескалась вода, кто-то грустно вздыхал, шумел камыш и сильно болела голова. — Комик, ты там живой, нет? — жалобно спросил Васька, — я тебя хватал, держал, а ты как саранча, прешь напролом. — Где это мы? Скарабеев с трудом сел, очумело оглядел сумеречные заросли, серые силуэты многоэтажек на фоне бледно-синего неба, светящиеся окна. — Да Блошиный пруд это. Чуть в воду не сиганул с разбегу, прости, тут я уже просто на шею тебе сел. — Ты хочешь сказать, что я не просыпаясь отмахал пять кварталов? И в темноте по помойке? — Хочу. Со стороны темной воды донесся горестный вздох. Клопцы подобрали под себя лапы, готовые бежать от неведомой опасности. — Смертные, подойдите ко мне! Я одарю вас золотом и дарами моря, а вы взамен принесете мне девственницу в жертву, — несолидно пробулькал кто-то. Светлые летние ночи еще не закончились, а потому друзья неплохо видели, как будто голову с облепившими ее водорослями, немного высунувшуюся из темной воды. Они переглянулись, пожали плечами. — Пупыркин! Это ты выебываешься? Не смешно, — предположил Скарабеев. — Я Дагон, великий и ужасный. Я вас, людишек, ем на завтрак, — рассердился подводный шутник. — Богохульство, — довольно хмыкнул Жукеев, — двойка тебе по религиоведению. — Вылезай, идиотина, простынешь. Никому не скажем, что ты так непочтительно о людях, — поддакнул Скарабеев. Ему было немного не по себе: голова была неправильной формы, голос незнаком, а уж от слова «людишки» веяло просто безумием. Или невежеством. Темная вода взбурлила, как будто там внизу снова прорвало трубы, Пупыркин, или другой, но совершенно отбитый персонаж, принялся издавать рычащие звуки, немного приподнялся над неспокойной чернильной поверхностью, разинул пасть и приблизился к бетонному бортику, на котором стояли клопцы. — Осторожно, прутья, — предостерегающе вскрикнул Комик. И тут тот, кто прикидывался чудовищем, тоненько взвизгнул. — Не Пупыркин, — выдохнул Жукеев, — наши все знают. — Вам не убить меня так просто, смертные, — жалобно хныкнул назвавшийся Дагоном. — Да никто тебя не убивает, кретин! Говорю же — осторожно, там арматура торчит. Хватайся, — Комик присел, почти лег на раскрошенный, заросший мхом бетон и протянул лапу помощи. — Я не могу. Копье проткнуло щупальце. Голос стал совсем детским и обиженным. — Вась, ты телефон взял? Фонарик включи, а, — попросил Комик. Сам он был чуть не голый, как лег спать в домашнем, так и притащился, разумеется, не прихватив ничего полезного с собой. Небольшой конус белого света выполз поверх плеча клопца и сверкнул отраженной зеленью в глазах напоровшегося на ржавую арматурину существа. — Простижукобоженька, это что за хуета с хвостами? — выдохнул Жукеев. — Чего вы обзываетесь? Дагон я! Ай, больно, не за это, вот за это щупальце хватайся-а-ааа, варвар! Это рука, а то — нога была. Дедушке пожалуюсь! Он проснется и утопит вас всех, — продолжал причитать хвостатый шарик. — Ну вот и все. Вась, посвети-ка еще на лапу этому шибздрику. Да не дергайся ты, как дикая тля! — Точно, как наша Жучка, — хихикнул клопец. — Вы ее к ветеринару носили? Стерилизовали? — рассеянно спросил Комик, нажимая на мягкие ткани вокруг аккуратной округлой ранки, нанесенной железным прутом. Он, не сходя с места, сорвал пучок листьев подорожника, пережевал их, сплюнул в ладонь, нашлепнул массу на ранку и примотал несколькими длинными травинками. — Да вы! Да ты! Не надо меня к ветеринару, что за варварские методы контроля рождаемости. Ты на меня плюнул! Да кто вы такие и почему размером с моего дедушку? — Мы — жуканы. А люди, ну, они были здесь когда-то. Это типа фольклор. И не плевал я. Это от заразы на всякий случай, — смутился Комик. — Ага, они типа боги. А мы простые клопцы, и не самые крупные. Это ты маленький, Дагончик, — пояснил Жукеев. — Интересно, как я попал сюда? Дагон вывернулся из лечебного захвата, спрыгнул на условную землю, смешно пошатываясь, прошел вдоль кромки воды, запустил одну из ног — или рук — в воду, отдернул. Он и правда был не больше детеныша самой крупной тли породы Филоксерная борзая. Видели Двувасята в интернете, когда искали питомцев для младших сестер. — Почему оно прямоугольной формы? И в воде вся таблица Менделеева, — непонятно добавил он. — Так это тоже заброшка. Фундамент, в смысле. Батя говорит, что в его детстве тут уже стояла вода, но еще не заросло травой и не населились обитатели. Тут тритоны зачетные водятся, — сказал Комик. — Дагон, ты, похоже, из другого мира, — замирающим голосом произнес другой Василий. — М-да. И что, возвращаться думаешь? — Я не знаю, — растерялся Дагон, — есть хочется. И страшно. И щупальце болит. — Не хочешь узнать кто мы, как звать? — вкрадчиво поинтересовался Комик, — а то так кушать хочется, что переночевать негде. Кто тебя воспитывал? — Дедушка Ктулху, — пролепетал пришелец, — он говорил, что нельзя привязываться к еде и давать ей имена. Двувасята переглянулись. — Может, прикопать его тут от греха? Маньячина какая-то. — Я осьминог! А дедушка вампироморф, — снова надулся Дагон, — никакой я не маньячина. Вы жуканы, я понял. А в пищу вы мне не годитесь. Двувасята уже не переглядывались. — Не понял. Это как ты так шустро? — Попробовал, — лупнул круглыми глазами Дагон. — Не, ну ты поглянь! Во молодежь пошла! — Комик хлопнул себя лапами по коленям, — ну идём, покормим, переночуем… Ушелец, ля. — Меня зовут Василий, — представился Василий, хотя его никто и не просил. — И у друга моего такое же имя. Отцы наши дружат с детства, вот и назвали по приколу одинаково. А нам отдувайся. — Можешь сказать: «очень приятно, Дагон», — вздохнул Комик. — Очень приятно, — старательно повторил осьминожка, болезненно перекосился на бок и жалобно добавил, — на ручки? Двувасята синхронно вздохнули. Пришли они, конечно же, к Жукеевым. Тихонько прокрались в ванную, заткнули пробку и включили воду. — Неплохо, — одобрил Дагон. — Ващето благодарят за это. — А поесть? — нагло проигнорировал осьминожек. Щупальца довольно растопырились, заколыхались в прозрачной воде. Грязные ошметки подорожниковой перевязки спланировали на дно. — Слышь, ты, властелин морей. Скоро проснется сеструха, вот она тебя быстро построит. А мамка еще быстрее. Или ты будешь вести себя вежливо-культурно, или вылетишь на улицу впереди своего визга. Дагон заморгал, глаза у него стали совсем как плошки, полные непролитой воды. Клювик — а теперь было видно, что у него не жвалы с хоботком, а клюв — приоткрылся, нижняя часть этого рта оттопырилась и задрожала. Дагон всхлипнул. — Я не уме-е-ею. И осьминожка окончательно разревелся. Двувасята, как в армии, слаженно развернулись через левое плечо и промаршировали на кухню. Они тоже не умели утешать иномирских малышей. Но если судить по своим младшеньким, то лучше всего им затыкала пасти хорошая порция вкусняшек. К счастью, пара баночек «Мозговенка» нашлась на полке холодильника. — На, — Комик с ловкостью хорошего старшего брата воткнул полную ложку йогурта в разинутый клюв. Дагон судорожно икнул, глотнул, попытался перехватить контроль, получил чувствительный, но не обидный шлепок. — Сиди молча и глотай, — нравоучительно сказал Комик, — за папу, за маму, за Ктулху… Вот хороший Дагоша, давай еще ложечку, за Жучку, за Литку… мы ей тебя подсунем, чтоб нянькалась. Осьминожка порывался что-то сказать в перерыве между торопливыми глотками. Пощелкал клювом, облизался. — Спасибо, очень вкусно, — почти исправился он, — а можно еще? И мамы у меня нету, и папы, только дедушка, но он спит, а я полез в пещеру, и вот… Двувасята опять переглянулись, понимая без слов: на жалость давит, мелкий паразит. Таз с водой, поставленный у окна Васькиной спальни, они посчитали приемлемым местом для ночлега пришельца. — Это же ты сны насылал, Дагоша? — спросил Комик, улегшись почивать в свое законное раскладное кресло. — Наверное, — булькнуло снизу, — как кидать зов, это дед меня научил. — А давай ты нам просто хороших снов навеешь! Про море, — Скарабеев аж на локте приподнялся, — чота я уже по Еджипту соскучился. И не вздумай выходить из спальни… Двувасята независимо друг от друга предполагали, что Дагоша может нарушить свои обещания. Но надеялись, что им удастся самим представить осьминожика родне. Зря надеялись. Утро началось с многоголосого визга, писка, топота лап, Жучкиного воя — отдавили что-то, надо думать, грохота летающей обуви и звона падающей посуды. Двувасята подпрыгнули из положения лежа, рванули к дверям, столкнулись лбами, притормозили. — Дагон, сука. — Ну кто еще… Они трусливо помедлили, присев обратно. Шум нарастал. Стали слышны жалостливые всхлипы пришельца. — Манипулятор проклятый, простижукобоженька. Щас его все любить будут. — Прибьют нах. Поди, подожрал все из холодоса. А там котлеты были. Надо было самим слопать, — сглотнул голодную слюну Жукеев. — Не прибьют. Пошли сдаваться. Успокоилась Жукеевская кодла только через час. Серожа совершил настоящий подвиг, оттащив трех младших отпрысков в детский сад. На этом запасы его святости закончились, а потому он позвонил на работу и отбрехался семейными обстоятельствами на полдня. — Клопцы, ну вы отожгли. Хоть бы предупредили… — Пап, ну чо ты начинаешь опять! Ночь была, все спали… — Да у меня лысина дыбом встала, как увидел ЭТО в унитазе! Бл… — Дорогой, — угрожающе улыбнулась Манюня. Одной лапой она наворачивала переданные подругой протертые фрукты, другой почесывала под клювом Дагона. Тот раскинулся на цветастом подоле, урчал, как трансформатор, и тихонько пытался отведать лакомства «только для взрослых жукевен». — Бедный сиротка настрадался достаточно. Поживет у нас, потом у Скарабеевых, а может, найдутся другие желающие помочь, усыновить, в конце концов. Бормотание сквозь жвалы «три литра горохового супа и десять котлет в одну харю» она предпочла не услышать. — Мам, а можно я с Дагошей погуляю? — прошептала Аэлитка. Она влюбленными глазами смотрела на осьминожку, не обращая внимания на тлю, жмущуюся к ее ногам. — И с Жучкой, — отрубила Манюня. Аэлита истово закивала. Жучка поглядела на мельтешащее щупальце с особым интересом. А Двувасята благородно предложили свои услуги по доставке продуктов. — Чота мне этот дурдом не нравится, Комик, — проворчал Васька на улице. — Не паникуй. Ставлю на девственниц! — клопец выбросил вверх левую лапу в условном жесте, — Литка щас помчится Сольке хвастаться новым питомцем. — А та бросит недописанный жукреал и будет воспитывать, — подхватил Жукеев, — я хочу на это посмотреть. — Го в магаз быстрее, а то пропустим цирк. Они немного упустили основное веселье, пока поглощали наспех приготовленный завтрак и выслушивали сетования мадам Жукеевой на то, какой замечательный таз она пожертвовала на импровизированную карету. Нельзя же Дагошу оставить без воды! У него щупки сохнут! Зато тихая прогулочная улочка в старом центре города стала местом паломничества всех уставших от каникулярной свободы детей и взрослых. Аэлита гордо вышагивала, толкая перед собой остов старой детской коляски. Наспех прикрученный кружевной розовый зонтик затенял обитателя розового же пластикового тазика. Дагон вроде как мимикрировал под окружение и не выглядел завсегдатаем темно-зеленых бездн. Рядом дефилировала Ассоль с двумя тлями в сверкающих стразами шлёвках на розовых поводках. Девчонки во всеуслышание обсуждали очередность «материнства», полезность солнца и свежего воздуха, а так же занятий по системе Зелинского. — А осенью наш Дагося пойдет в сько-о-олу, — невыносимо сюсюкая пропела Аэлитка. — Ну ма-а-ам! — возмущенно взвизгнул гроза морей, оторвавшись от поедания мороженого. Вода в тазике пошла волнами. Жучка и Блошка резво подхватили упавший кусок сладости. — И в музика-а-альную сько-о-олу, — с точно такой же интонацией добила Солька. Проходившая мимо — разумеется, совершенно случайно — Мантисса Богомоловна, окинула картину маслом благосклонным взглядом, потрепала девчонок по макушкам, буквально одной шерстинкой задела поджавшееся щупальце и уплыла дальше. — Видал? — Комик пихнул локтем другана. — Дедушка Ктулху может спать спокойно, — хихикнул Васька.