Счастливые семьи

      — Я ужасный отец.       Волков едва слышно и протяжно вздохнул, прикрыв глаза и покачав головой, — уже сбился со счета, сколько раз за прошедший час он слышал эту фразу от Разумовского, вдарившегося в самобичевание. Он даже вино достал, медленно растягивая удовольствие и пытаясь заглушить чувство вины терпким алкоголем, что горло щемяще обжигает.       Только Сергей может поругать, а потом терзаться и по несколько раз прокручивать в голове ссору — думать, может, стоило где-то помягче сказать? где-то смолчать? где-то просто обнять и успокоить, клятвенно заверив, что все хорошо?       Но как всегда бывает, ощущение это наступает некоторое время спустя, когда утихнут все страсти и схлынет весь багрянец гнева пред глазами. Когда услышишь грохот чужой двери и спешный звон железной задвижки с тихими рычаниями-проклятиями. Саша никогда не плакала от обиды или злости, особенно, теперь, когда выросла из милого и доверчивого ребенка в буйного и практически неуправляемого подростка.       Впрочем, ссорились Разумовские редко — но как говорится, метко. Олег знал, что Серый души не чаял в дочери, равно как и Саша очень любила отца… но даже между самыми близкими может подняться такая буря, от которой лучше спешно ретироваться куда подальше, пока она не стихнет.       Вот и теперь, после всех этих громов и молний, после оглушительной ругани и сорванных голосовых связок, Разумовский наливает себе еще порцию вина в тишине просторной гостиной, развалившись на мягком диване и отрешенно смотря перед собой — мыслями явно был все еще в той ссоре, что завершилась минут двадцать назад.       — Это не так, — совершенно спокойно ответил Олег, внимательно смотря на друга. На бледном лице Разумовского проскользнула тень грустной усмешки, но он ничего не сказал в ответ, из-за чего Волков продолжил: — Серый, в каждой семье случаются ссоры. Это вполне нормально.       — Я сейчас не об этом, — медленно помрачнел тот, нервно сжимая в руках прозрачный бокал — как бы хотелось его разбить вдребезги, чтоб все эти осколки впились в нежную кожу ладоней, чтоб физическая боль, когда смешивается меж собой вино и кровь, заглушила хотя бы на минуту ту душевную, не дававшую покоя сейчас…       На это Олег ничего не ответил, не уточнил — знает, о чем Сергей толкует. И это в пояснениях не нуждается.       Александра оказалась слишком буйным подростком — попытки казаться взрослой она предпринимала зачастую дурацкие, Олег по себе знал. Помнил, как однажды застукал ее за тем, как она в тринадцать попыталась по-тихому украсть у него сигареты. Однако после очень задушевной беседы и настоятельных просьб Шура бросила курить, хотя явно наседала на то, что Волков сам уже который год не может это сделать — мол, почему ей запрещает, хотя сам курит. Однако под красноречивым взглядом бывшего наемника быстро стушевалась и даже не пыталась продолжать возмущаться. Сигареты магическим образом перестали пропадать, а от медных волос Александры больше не ощущался едва уловимый запах табака.       Хорошо хоть Серый не узнал об этой истории. Зато узнал самолично о другой выходке своей дочери. Не менее дурацкой и не менее по-идиотски рисованной, когда на днях случайно наткнулся в ее комнате на упаковку противозачаточных таблеток.       Собственно, по этой причине Разумовские и поссорились сегодня: Сергей сильно обозлился на дочь, а та нисколько не желала ему уступать и настаивала, что уже взрослая.

«Тебе всего четырнадцать!»

«Господи-Боже… ну не залетела же!»

      А после — захлопнувшаяся с грохотом дверь, за которой скрылась Шура в своей комнате и напрочь отказывалась выходить. А после — запивающий гложущее чувство вины Серый.       Никакого покоя в этом доме. Особенно, если это дом Разумовских.       Олег тяжело вздохнул, внимательно смотря на Сергея — опять по давней привычке губы кусает. Всегда так делает, когда нервничает. До сих пор не отучился, а Саша ушла от отца недалеко — разве что грызет ногти на нервной почве. И может сгрызать их до мяса и крови, когда особенно сильно переживает.       Яблоко от яблони…       — Твоей вины в этом нет, Серёж, — присев рядом с Разумовским на диван, уверенно произнес Волков. И только усилием воли не отвел взгляд, когда тот кинул на него колючий саркастичный взор.       — Совершенно никакой, — нервно ухмыльнулся Сергей уголком губ, после чего нервная мимолетная улыбка сползла с лица, а сам он продолжил загробным тоном: — Всего лишь уделял больше внимания работе, чем дочери.       — Серый…       — Это я не уследил за ней, Олег, — отставив пустой бокал в сторону, уверенно процедил Разумовский. Он неприязненно зажмурился, зарывшись пятерней в рыжие длинные волосы. — Саша сейчас в таком возрасте, когда ей особенно нужно внимание, чтобы она не наделала глупостей. А я слишком был занят своей соцсетью… слишком занят собой, чтобы хоть немного поинтересоваться ее жизнью. И к чему это привело?       Волков в поддерживающем жесте положил крепкую ладонь на хрупкое плечо Разумовского — казалось, немного надави и сломаешь случайно. Такой же хрупкий, как Шура… хоть оба и пытаются пылить, показывать окружающим клыки и когти, лишь бы их не трогали.       — Пока ни к чему. И не приведет в принципе, — резонно заметил он, на что Сергей замолчал и недоверчиво покосился исподлобья. — Твоя Шурка не настолько глупая, Серёж. Она не маленькая, чтобы не знать, к чему подобное приводит. И ты не хуже меня знаешь, чем заканчиваются попытки ее контролировать.       Судя по помрачневшему синему взгляду, попал в точку — о неукротимом нраве Саши наслышана даже Лера. И чего та больше всего не любит, так когда пытаются ей указывать или опекать. А в стремлении к независимости Разумовская способна на дурацкие выходки… краденые сигареты и упаковка противозачаточных сойдут в качестве доказательств.       Олег уже давно понял, что с Сашей — которая-уже-не-ребенок — нужно действовать мягко и ненавязчиво. Без давления. В идеале внушить ей свое желание так, будто бы это было ее решение. Мягко натолкнуть на определенные мысли и размышления, чтобы она сама поняла, что для нее будет лучше.       Сергей же пытался действовать напролом, из-за чего часто натыкался на колючие шипы, за которыми Александра скрывалась, подобно дикой розе — прекрасная и нежная, но в то же время нужно действовать очень осторожно, если хочешь прикоснуться к бархатным лепесткам.       — И что ты предлагаешь делать? — уже без намека на злость — только с бесконечной усталостью поинтересовался Разумовский, на что Олег уверенно кивнул:       — Для начала успокойся сам и прекрати заниматься самоедством. Что было, то прошло. А как успокоишься, пойди к Шуре и объяснись спокойно.       Сергей сомнительно фыркнул:       — Как будто она захочет слушать…       — Захочет, — тихо улыбнулся Волков, когда друг перевел на него полный боли и бесконечной вины взгляд. — Потому что сколько бы вы ни ссорились, но она всегда тебя будет любить, Серый. Как и ты её. Объясни, почему ты так вспылил на самом деле — она все поймет.       Разумовский недоверчиво повел рыжей бровью:       — Вспылил, потому что кому-то слишком рано начинать половую жизнь? — попытка в сарказм не увенчалась успехом, поскольку Волков смерил его таким ледяным взглядом, что у Сергея пропало всякое желание язвить дальше.       — Потому что ты боишься за неё. За её будущее. Ты спрятал за гневом страх, и только посмей мне сказать, что это не так, — затянувшееся молчание стало на всё ответом, на что в итоге Олег чуть крепче сжал чужое плечо, будто пытаясь передать поникшему лучшему другу собственную уверенность. — Поговори с ней начистоту. Шура это поймет лучше, чем крики и ругань.       Ссоры неотъемлемая часть любой нормальной семьи. Главное, уметь находить в итоге лучшее решение для всех и пытаться понять друг друга, а не закрываться и обижаться по разным комнатам.       Хотя сам Олег никогда не признается, как ему осточертело выполнять в этой безумной семейке роль миротворца и дипломата. Он, конечно, любит Сергея и Сашу… но видит Бог, как сильно он задолбался каждый раз примирять этих упертых баранов.